«Главная претензия России звучит так: политическая Польша бегает по салонам Европы и портит имидж России <…> Хотим ли мы, чтобы нас вечно воспринимали как тех, кто пугает русским медведем? Он скончался. <…> И я глубоко убежден в том, что ЭТОМУ пришел конец. Это монстр, который существовал не только в советскую, но и более раннюю эпоху. Он уже не возродится», – заявил в одном из интервью С. Чосек, бывший посол Польши в Москве (1). Очевидно, большинство авторов не разделяют эту, выраженную с ницшеанской категоричностью, точку зрения о «смерти русского медведя», о чем свидетельствуют хотя бы заголовки статей из иностранных, в том числе польских, изданий за последние несколько лет (например, «Москва-Варшава: Танец с медведем», «Двуглавый медведь на троне», «Русский медведь возвращается», «Почему медведь рычит?», «Хватит дразнить медведя», «Встревоженный медведь: попробуем понять Владимира Путина»)(2). Новый всплеск интереса к «русскому медведю», что не удивительно, был порожден избранием нового президента России; так, едва ли не первая статья в западных СМИ, посвященная итогам выборов 2008 года, была озаглавлена «Beware Dmitry Medvedev the Bear» (3).

Скончался пресловутый «русский медведь» или нет – это проблема других исследований. Нам же интересен сам образ России-медведя и его роль как фактора международных отношений (4). «Русский медведь» давно стал частью повседневности; уже никто не задумывается о том, почему западные СМИ называют так российские бомбардировщики ТУ-95 или россиян на ринге (например, О. Тактарова). Он постоянный герой политических фельетонов и памфлетов. Особого внимания заслуживает сатирическая графика; иконография «русского медведя» насчитывает без малого три столетия. История визуализации России как медведя восходит к английской карикатуре XVIII века (5). Сатирическая графика (6) – это один из интереснейших источников изучения «русского медведя», позволяющий в буквальном смысле увидеть особенности репрезентаций России. Большой интерес для исследователей представляет польский материал (7). Не будет преувеличением сказать, что в течение некоторого времени Запад смотрел на Россию глазами Польши (8). В силу специфики истории взаимоотношений двух народов «русский медведь» становится элементом польской культуры, в частности ее визуальных образов.

Какими значениями наделяется «русский медведь» в польских карикатурах межвоенного периода ? Каковы его основные модусы? Какое место он занимает в репрезентациях Советской России и русскости в сатирической графике Польши? Ответам на эти вопросы посвящена статья. Но вначале мы кратко остановимся на истории, содержании и функциях данного образа в западном дискурсе в целом.

1. « Russian Bear » как «символический пограничник»

В постсоветской России образ русского медведя весьма и весьма распространен; его активно эксплуатируют политтехнологи, журналисты, маркетологи. В России медведь, разумеется, больше, чем медведь – но, на наш взгляд, все-таки меньше, чем устойчивый и древний национальный символ, который объединяет русских и мобилизует их на коллективные действия и с которым они отождествляют себя и свою страну (9). Медведь как символ России – это в значительной степени западное изобретение. О том, что образ «русского медведя» появляется уже в сочинениях шведских писателей XVII века, сообщает Р. Пайпс, не указывая, правда, при этом источник (10). Согласно другой точке зрения, его рождение следует отнести к XVIII веку (11). В гимне, написанном в Швеции по случаю победы армии Карла XII над войском Петра I под Нарвой в 1701 году, Нарва представлена в образе девы, которую, убивая дракона, спасает Святой Георгий. Русские при этом уподобляются также огромной орде, жестокой, как волки и медведи (12). Наконец, высказывается мнение, что авторство «медвежьей» метафоры принадлежит итальянцу Ф. Альгаротти. Действительно, в его «Письмах о России», изданных в 1759 году, есть датированное 13 июля 1739 года, в котором он предлагает уподобить Россию «огромному белому медведю, стоящему задними лапами на берегу Ледовитого океана, с хвостом, опущенным в воду, с мордой у Турции и Персии, в то время как его передние лапы распростерты на запад и восток». Ф. Альгаротти ссылается на мнение европейских политиков, предостерегающих тех, кто собирается дразнить этого медведя, и вспоминает Карла XII, который разбудил зверя, в результате чего тот поглотил часть его государства и «превратился в ужас Европы» (13).
Очевидно, у этого образа в различных европейских культурах есть своя специфика. Если же говорить об общих чертах «русского медведя», то, прежде всего, следует обратить внимание на его функцию символического пограничника, маркера границы, отделяющей «цивилизованный» / «загнивающий» Запад от «варварской» / «самобытной» России (14). С ама идентичность Запада конструируется через исключение России, которая обозначает границу западной цивилизации (при том, разумеется, что западный дискурс о России не является ни неизменным, ни гомогенным) (15). Russianism, дискурсивные практики исключения России, характерные для западных авторов, обнаруживает много сходных черт с ориентализмом, западным дискурсом о Востоке, изученном Э. Саидом и его последователями. Тезис об азиатской сущности России широко – и, как правило, со знаком «минус» – используется при объяснении многих граней русскости (16). Помимо восточности, и наковизация России осуществляется при помощи такого маркера включения и исключения, как варварство; русских сравнивали со скифами, гуннами, вандалами (17). Россия воспринимается как нечто отсталое, как то, что принадлежит прошлому. Очевидно, образ «русского медведя» играет важную роль в обосновании положений и о цивилизационной чуждости России, и об ее отсталости.

Как отмечает П. Меллер, в текстах западных писателей XVIII века русские, ассоциируемые с телесным и природным, противопоставлялись европейцам, ассоциируемым с разумом и цивилизацией; именно это и явилось отправной точкой представлений о России как об ursa major (18). Заметим, что телесность и природность могут быть интерпретированы также в качестве гендерных маркеров инаковости, активно используемых для феминизации России-Матушки в западном дискурсе (19).

В глазах европейских авторов европейскость как синоним цивилизованности – это лишь внешняя оболочка неспособного к прогрессу «русского медведя» (20). «Крещеными медведями» назвал русских Г. Лейбниц (21). А. де Кюстин, одним из лейтмотивов книги которого была идея о русских как о нации имитаторов, выражался еще более определенно: «Русские эти, дурно воспитанные, но уже хорошо обученные, хорошо одетые, решительные, самоуверенные, следуют по пятам за европейцами и превращают их изысканность в карикатуру… глядя на этих дрессированных медведей, я сожалею о медведях диких – русские покуда еще не просвещенные люди, но уже испорченные дикари» (22).

Помимо варварства, нецивилизованности, отсталости, «медвежья» метафора способствовала приписыванию русским и иных черт, используемых в дискурсе Модерности для маркировки Другого; среди них – лень, косность, неспособность к прогрессу, непредсказуемость (23). Наконец, «медведь» был призван акцентировать такую характеристику России, как агрессивность. Например, У. Черчилль говорил о «кровавых лапах русского медведя» (24), а К. Маркс о том, что «русский медведь способен на все, в особенности, когда он знает, что другие звери, с которыми ему приходится иметь дело, ни на что не способны» (25).

Очевидно, пробуждая страх, этот образ помогает обосновать определенную внешнюю политику в отношении СССР и России. Сегодня, например, «хищный медведь» лучше убеждает рядового жителя Запада в необходимости расширения НАТО, чем самые совершенные политологические трактаты. Не удивительно, что данный образ востребован в пропагандистском обеспечении военных конфликтов с Россией, будь то Наполеоновские войны, Крымская война, Русско-японская война, Первая и Вторая мировые войны, Холодная война (26). Его популярность в западном дискурсе многократно возросла в последние годы – после того, как некоторые западные политики и журналисты заговорили о новой Холодной войне с «русским медведем». Исследуемый образ выступает фактором внутриполитической борьбы в западных обществах. Кроме того, обозначая границу цивилизованности, он способствует достижению позитивной коллективной идентичности европейцев. Наконец, сегодня страх перед «русским медведем», русофобия, помогает созданию современной европейскости (27) – подобно тому, скажем, как антиамериканизм является спутником формирования современной российскости. Мы не собираемся утверждать, что Россия не давала своим соседям оснований для страха, однако хотели бы подчеркнуть, что, по нашему мнению, если бы «русского медведя» не было, его бы следовало придумать.

Таким образом, «русский медведь» вызывает у европейцев многообразные чувства: и ощущение собственного цивилизационного превосходства, и страх, и опасение разбудить свирепого хищника, и желание приручить его, а то и посадить на цепь. Разумеется, этот образ имеет и позитивные коннотации, связанные с уважением могущества и верности традиции. Так, Г. Адамс, американский публицист, в начале прошлого столетия, используя образы из басни Ж. де Лафонтена, противопоставлял Россию-медведя как воплощение размеренности и силы стремительной и поверхностной Америке-мартышке (28). О медвежьей силе России вспоминают не только соперники, но и союзники (29). На карикатуре, опубликованной в польском сатирическом журнале в годы Первой мировой войны, успехи русского оружия изображены следующим образом: «русский медведь» учит немца танцевать «казачок» (ил. 1).

L . Barski. Natarcie rosyjskie ( Mucha. 1916. № 25)

Ил. 1. L . Barski. Natarcie rosyjskie ( Mucha. 1916. № 25).

2. Два медведя: Россия и русские глазами польских карикатуристов межвоенного периода
Разумеется, симпатию у польских карикатуристов «русский медведь» вызывал нечасто. Отмеченные функции «медвежьей» метафоры России – маркировка границы, достижение позитивной коллективной идентичности, сплочение нации перед лицом опасности, самооправдание – реализуют себя и в польской культуре. Существует точка зрения, согласно которой для политик идентичности польского национализма были необходимы подобные «варваризация» и «ориентализация» русскости / советскости / российскости (30).

Примечательно, что о дно из наиболее ранних изображений России в облике медведя принадлежит А. Орловскому – польскому художнику, большая часть творческой биографии которого связана с Россией. Его рисунок « Медведь с лаптями» (1823), посвященный перипетиям европейской политики, аллегорически изображает Францию, немецкие государства и Россию как орла, ворон и медведя (31).

Опыты сатирической визуализации России в польской графике восходят к XVIII веку (32). Период же между Первой и Второй мировыми войнами предоставляет особенно богатый материал. Это связано, прежде всего, с тем, что межвоенный период – это «золотой век» политической карикатуры как жанра. Другая причина – характер советско-польских отношений, индикатором которых стали два военных конфликта. Не удивительно, что тема отношений между двумя странами занимала центральное место в польской графике; ей уделяли большое внимание ведущие сатирические журналы (в том числе «Mucha», «Cyrulik Warszawski», «Szpilki», «Wroble na dachu») и карикатуристы (Б. Новаковски, Л. Барски, А. Романович, В. Липински, Б. Федышин, Р. Андерсен, К. Грус, Я. Ф. Топольски и другие).

Советско-польская война 1920 года стала событием, которое обусловило на весь межвоенный период особенности портретирования восточного соседа, включая и медвежий лик России. Отметим, что, если большевики отправились на войну под знаменами классовыми, то поляки — под национальными. Только что обретенная независимость была наивысшей ценностью как в политической мысли, так и в общественном сознании. Это определило и две основные тенденции репрезентаций Советской России в сатирической графике.

Одна заключалась в эксплуатации традиционного образа российского врага, который сформировался в предшествующие годы; подчеркиваются его звериная жестокость, восточное варварство, цивилизационная чуждость и империалистические амбиции. Другая связана с образом нового, более страшного, чем царизм, врага, который в Польше начали строить не столько на русофобии, сколько на антисемитизме (33). Врагом польского народа (и русского!) стал, прежде всего, «безнациональный» большевик; он изображен, в частности, вытаскивающим из слова «европейская» буквы «о» и «п»; тем самым «европейская» Россия превращается в «еврейскую» (34) .

Ярким примером первой тенденции служит рисунок Б. Новаковского «Охота на медведя», опубликованный в период августовского наступления Красной Армии на Варшаву (ил. 2). Изображенный на ней медведь со звездой должен был убедить поляков в том, что бойцы М. Тухачевского несут польскому народу не освобождение от эксплуататоров, не «революцию извне», а новое, очередное порабощение российским империализмом. В оценке событий 1920 года, данной Ю. Пилсудским, польский белый орел противостоял «двуглавому уроду, хотя этот последний и перекрасился в красный цвет» (35). Олицетворяя смертельную опасность, «русский медведь» был призван помочь сделать национальные границы приоритетнее классовых (36) .

Ил. 2. B. Nowakowski. Polowanie na niedzwiedzia (Mucha. 1920. № 31)

Вторую тенденцию иллюстрирует карикатура «Поляк и большевик» , опубликованная несколькими неделями позже (37). Она включает в себя два рисунка: на одном из них польский воин преследует удирающего медведя; на другом показано, что он догнал неприятеля, однако в его руках остается лишь медвежья шкура, в которую ранее был облачен комиссар в облике барана с акцентированной еврейской внешностью. Таким образом, подобная «демедведизация» Советской России также выступала характерной чертой репрезентаций большевистского режима, по крайней мере в 1920-е годы.
Итоги войны порождали в Польше как чувство военного превосходства, так и опасения нового вторжения Красной Армии. «Поверженный Голиаф», «Колосс на глиняных ногах» — эти образы сатирической графики были призваны продемонстрировать слабость восточного гиганта (38). Одна из карикатур показывает убитого медведя, шкуру которого приготовились делить империалистические державы (39). Вместе с тем «русский варвар» изображался готовым в любой момент вновь напасть на Польшу (40), и в качестве символа российского империализма медведь был незаменим.

Приведем фрагмент рассказа польского писателя Ю. Каден-Бандровского «Белая медведица», вошедшего в сборник «На берегу большой реки» (1928). Автор делится впечатлением, произведенным изображением России в облике медведя: «Отец принес только что купленную карту Европы, на которой страны были представлены в образах людей и зверей. Маленькая Польша в конфедератке плакала в белый платочек: с одной стороны ей угрожал прусак в шлеме, с другой – австриец в тирольской шляпе, с третьей – к конфедератке тянулась огромная белая медведица с черным носом и черными глазами. Это Россия. Того рисунка и той боли, какую мы тогда ощутили, я не забуду никогда. Мы с Ижиком долго обдумывали месть: сколько и каких солдат можно выставить против России…» (41) .

Очевидно, аналогичные чувства по отношению к Советской России должны были вызвать и другие изображения «русского медведя», угрожающего своим соседям. Например, медведь показан одержимым жаждой мести за поражение в Русско-японской войне на рисунке, посвященном конфликту на озере Хасан (ил. 3).

Ил. 3. S . Rydygier . Na Dalekim Wschodzie ( Mucha . 1938. № 35)

«И хочется, и колется» (1924) – карикатура с таким названием изображает медведя, которому приглянулась Бессарабия (ил. 4).

Ил . 4. I chcialby i boisie. Фрагмент ( Mucha. 1924. № 15)

Заметим, что обыгрывание пристрастия зверя к меду было излюбленным приемом сатириков (и не только польских (42)), призванным иллюстрировать алчность большевистской России: на рисунке 1929 года он собирается полакомиться китайским медом (43), на карикатуре 1931 года – французским (ил. 5).

Ил. 5. Sowiecki niedzwiedz na lan cuchu niemieckim ( Mucha. 1931. № 39)

Обращает на себя внимание тот факт, что «медвежья» метафора служила обоснованию не только идеи опасности большевиков, но и тезиса о цивилизационном превосходстве Польши, занимая заметное место среди других маркеров, которые также были предназначены для демонстрации неполноценности России (44). Инаковость русскости эксплицируется через традиционные для западного дискурса диакритики.

«Ивана» пинками выставляют за дверь Европы — так красноречиво идея чуждости Советской России европейской культуре выражена в одном из рисунков (ил. 6) (45).

Ил. 6. S. Rydygier. Po ostatnich wydarzeniach ( Mucha. 1938. № 43)

Типичный русский в польской карикатуре этого периода изображается с неопрятной бородой или щетиной, нечистоплотным, неряшливо одетым; излюбленной мишенью карикатуристов остается пьянство (46). Пожалуй, схожие черты приобретал и медведь, например на карикатуре 1936 года (ил. 7).

Ил . 7. Pakt przyjazni francusko-sowieckiej. Фрагмент ( Mucha. 19 36 . № 14)

Тема варварства традиционного дополняется сюжетами варварства нового, большевистского, космополитического: большевикам с их «коммунистическим чванством» приписывается презрение к культуре (47). Другая особенность нового варварства — атеизм большевистской идеологии; в этом плане показательна карикатура, на которой «большевистский варвар» изображен с топором, занесенным над символами христианства (48); очевидно, образ нации как защитницы христианских ценностей Европы от «безбожных коммунистов» становится важным элементом новой идентичности Польши.

Бросаются в глаза и подчеркнуто азиатские черты персонажей карикатур (49). Отметим, что одним из атрибутов «азиатской России», которую в западном дискурсе нередко рассматривали в качестве наследницы империи Ахеменидов, когда-то угрожавшей свободолюбивым грекам (50), является рабство населения, отсутствие политической свободы. Эта черта, как подчеркивается в польской карикатуре, не только не исчезла при большевиках, но значительно усилилась (51).

Идея антинародности большевистского режима эксплицируется через репрезентации различных аспектов советской действительности. Польские карикатуристы создавали рисунки, которые показывали классовое расслоение в «Большевии» (52), причем н а протяжении 1920-х годов данная тема нередко наделялась антисемитскими коннотациями (53). В таком контексте понятен другой модус «русского медведя» этого периода, который выступал в роли жертвы российского государства. Так, карикатура 1927 года изображает Россию в облике медведя, которого дрессирует Л. Троцкий (54). О браз поменялся в 30-х, когда германская угроза, репрессии по отношению к евреям, а вдобавок сталинские «зачистки» в СССР отодвинули польский антисемитизм на задний план, и «враг с Востока» стал более «русским». Однако большевистский режим остался антинародным, и одним из символов народа, порабощаемого государством, по-прежнему выступает «русский медведь».

На рисунке «Известия из России» показаны два медведя, нелегкая судьба которых призвана убедить польского читателя в том, что российское государство всегда сохраняет свою деспотическую природу. Один медведь говорит другому: «В действительности в России ничего не изменилось, лишь железные царские кандалы сменили на деревянные большевистские колодки» (ил. 8).

Ил. 8. Z. Kosmowski. Wiesci z Rosji (Mucha. 1926. № 27)

Заметим, что данный мотив охотно обыгрывался сатириками; к примеру, карикатура 1930 года изображала мужика, согнувшегося под тяжестью большевистской звезды, который говорит: «Ни татарское рабство, ни царский режим не были такими тяжелыми, как эта звезда» (55).

Очевидно, этот конфликт между государством и народом давал польским авторам надежду, что русский медведь сбросит, наконец, «иго комиссаров». Диалог большевика и народа показан на карикатуре «Дал бы Бог» (1929): «Ну, мишка, становись коммунистом!» – «А мне это давно уже надоело» (ил. 9).

Ил. 9. E. Porzadkowski. Dalby Bog ( Mucha. 1929. № 8 )

Сидящий на цепи медведь в наморднике и И. Сталин с кнутом в руке изображены на рисунке «У каждой палки два конца» (1938). Советский лидер, однако, выглядит, озадаченным: не чрезмерно ли укрощен русский медведь? Не перестанет ли Европа его бояться? (ил. 10).

Ил. 10. B. Fedyszyn. Kazdy kij ma dwa konce ( Mucha. 1938. № 18)

Таким образом, можно говорить о двух модусах «русского медведя» в польской сатирической графике. Один из них символизировал «звериный оскал российского империализма» и само российское государство. Другой был призван вызывать скорее сочувствие; медведь рассматривается как жертва российской бюрократии, в какие бы одежды она ни рядилась. Он олицетворяет народную Россию, выступая в качестве символа подлинной русскости. Заметим, что использование этого модуса «русского медведя» представляет собой один из приемов эссенциализации русскости, создания образа пресловутой «Eternal Russia», вечной, неизменной России (56).

ПРИМЕЧАНИЯ

(1) Pilawski K. Miedzy Moskwa a Bruksela // Przeglad. 2007. № 17.

(2) Nocun M. Miedzy Warszawa a Moskwa: Taniec z niedzwiedziem // Tygodnik Powszechny. 2008. № 7; Lukowski A. Dwuglowy niedzwiedz na tronie // Ibid. 2008. № 7; Брукс П. Русский медведь возвращается // New York Post. 2004. 8 декабря, http://www.inosmi.ru/translation/215458.html ( последнее посещение в мае 2008 г.); Pipes R. Why the Bear Growls // The New York Times. March 1, 2006, http://online.wsj.com/article/SB114117943450386098.html?mod=opinion_main_commentaries ( последнее посещение в мае 2008 г.); Clark N. End Bear-Baiting Now // The Guardian. 2007. July 17, http://commentisfree.guardian.co.uk/neil_clark/2007/07/end_bearbaiting_now.html ( последнее посещение в мае 2008 г.); Schmemann S. When the Bear Cries Wolf: Trying to Understand Vladimir Putin // The New York Times. 2007. July 19,
http://www.nytimes.com/2007/07/19/opinion/19thur4.html?_r=2&oref=slogin&oref=slogin ( последнее посещение в мае 2008 г.)

(3) Service R. Beware Dmitry Medvedev the Bear // The Times. 2008. March 2, http://www.timesonline.co.uk/tol/comment/columnists/guest_contributors/article3466765.ece (последнее посещение в мае 2008 г.)

(4) О роли образов и метафор в дискурсе международных отношени й см., напр.: Sharp J.P. Condensing the Cold War: Reader’s Digest and American Identity. Minneapolis, 2000; Marks M. P. The Prison as Metaphor: Re-imagining International Relations . New York, 2004.

(5) Россомахин А., Хрусталев Д. Русская медведица, или Политика и похабство: Опыт расшифровки английской гравюры. СПб., 2007. См. также статью А. Россомахин а и Д. Хрусталев а в настоящем издании.

(6) В последние годы исследования сатирической графики все больше привлекают внимание историков и культурологов, напр.: Douglas R. The World War, 1939—1943: The Cartoonists’ Vision. New York, 1990; Idem. Between the Wars, 1919—1939: The Cartoonists’ Vision. New York, 1992; Idem. The Great War, 1914—1918: The cartoonists’ view. London; New York, 1995; Douglas R., Harte L., O’Hara J. Drawing Conclusions: A Cartoon History of Anglo-Irish Relations, 1798—1998. Belfast, 1998; McKenna K.J. All the Views Fit to Print: Changing Images of the U.S. in Pravda Political Cartoons, 1917—1991. New York, 2001; Hunt T.L. Defining John Bull: Political Caricature and National Identity in Late Georgian England. Aldershot; Burlington, 2003.

(7) О различных аспектах польско-российских репрезентаций в сатирической графике см.: Лазари А. де, Рябов О.В. Русские и поляки глазами друг друга: Сатирическая графика. Иваново, 2007; Они же. Образы врага: Поляки и русские в сатирической графике межвоенного периода // Историк и художник. 2008. № 1 /2; Lazari A. de. Miedzy mlotem a sierpem: Polsko-sowieckie wojny propagandowe // Polityka. 2004. № 18; Он же. Поляки и русские глазами друг друга: ( Постановка вопроса на материалах политической карикатуры) // Beyond the Empire. Images of Russia in the Eurasia Cultural Context / T. Mochizuki (Ed.) Sapporo, 2008; Рябов О.В. Образ врага в советской политической карикатуре межвоенного периода: Случай Польши // Polacy i Rosjanie — рrzezwyciezanie uprzedzen = Поляки и рус ские — преодоление предубеждений / Р od red. A. de Lazari, T. Ronginskiej. Lodz, 2006 ; Невежин В.А. Образ Польши в советской карикатуре периода Второй мировой войны // Там же; Токарев В.А. Польская тема (1939) за пределами «Правды»: Советская сатирическая графика в столичных и провинциальных изданиях // Там же; Голубев А.В. Межвоенная Европа глазами советской карикатуры // Европа. 2003. № 3.

(8) Harle V. The Enemy with a Thousand Faces: The Tradition of the Other in Western Political Thought and History. Westport, 2000.

(9) Скажем, именно таким мобилизационным потенциалом обладает символ «России-Матушки», «Матери Святорусской земли», «Родины-Матери» (Рябов О. «Россия-Матушка»: Национализм, гендер и война в России XX века. Stuttgart; Hannover , 2007). Вопрос о том, насколько образ России-медведя был популярен в русской культуре, очевидно, следует считать дискуссионным. Несмотря на существующие работы (напр.: Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1989; Пчелов Е. Три медведя в старейших русских земельных гербах // Гербовед. № 80. 2005, http://kogni.narod.ru/ursi.htm (последнее посещение в мае 2008 г.); Народы Сибири: история и культура. Медведь в древних и современных культурах Сибири / Под ред. И.Н. Гемуева. Новосибирск, 2000; Леонтьев А. И., Леонтьева М. В. Истоки медвежьей Руси. М., 2007), исследователям еще предстоит выявить, в какой мере «русский медведь» является частью – если пользоваться терминологией этносимволизма – «мифосимволического комплекса» русской культуры (см. об этом термине, напр.: Smith A. D. Nationalism: Theory, Ideology, History. Cambridge; Malden, 2001), а в какой представляет собой момент «изобретения традиций» (The Invention of Tradition / E. Hobsbawm, T. Ranger (Eds.) Cambridge, 1992). В любом случае, необходимо четко различать культ медведя в языческих верованиях, функционирование его образа в народной культуре и его использование в политиках коллективной идентичности в дореволюционной России. Как бы то ни было, нам известны сотни изображений «русского медведя», датированных XVIII – XXI веками, в военной пропаганде противников России и лишь единицы – в самой российской пропаганде.

(10) Pipes R. Introduction // Dore G. The Rare and Extraordinary History of Holy Russia. New York, 1971. P. 6.

(11) См.: Neumann I.B. Uses of the Other: «The East» in European Identity Formation. Minneapolis , 1999. P . 80–81.

(12) См.: Harle V. Op. cit. P. 71.

(13) Algarotti F . Lettere sulla Russia // Opere scelte. Milano, 1823. Vol. 3. P . 65.

(14) О термине «символический пограничник» см. статью О.В. Рябова в настоящем издании.

(15) Динамика взглядов на Россию получает освещение в фундаментальном исследовании М. Малии (Malia M. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge; London, 1999); см. также: Wolff L. Inventing Eastern Europe: The Map of Civilization on the Mind of the Enlightenment. Stanford, 1994; Neumann I.B. Russia and the Idea of Europe: A Study in Identity and International Relations. London ; New York, 1996.

(16) См. об этом: Рябов О. «Россия-Матушка». С. 95-97.

(17) Там же. С. 93-95. Именно с идеей цивилизации, родившейся в трудах философов эпохи Просвещения, связывается «изобретение» всей Восточной Европы в исследовании Л. Волфа ( Wolff L. Op. cit.).

(18) См .: Neumann I.B. Uses of the Other. P . 80–81.

(19) Рябов О. «Россия-Матушка».

(20) Фридрих II упрекал Вольтера за его решение «писать историю сибирских волков и медведей», то есть обратиться к истории России, а его отец, Фридрих-Вильгельм, считал московитов медведями, которых нельзя спускать с цепи, ибо потом их обратно не посадишь ( Лиштенан Ф.Д. Вольтер: Фридрих II или Петр I // Вольтер и Россия / Под ред. А.Д. Михайлова, А.Ф. Строева. М ., 1999. С . 83, 80).

(21) См.: Кантор К. Кентавр перед Сфинксом // Кентавр перед Сфинксом: (Германо-российские диалоги) / Под ред. К. Кантора. М., 1995. С. 36.

(22) Кюстин А. де. Россия в 1839 году: В 2 т. М., 1996. Т. 1. С. 347.

(23) Дж . Диттмэр справедливо отмечает, что такие коннотации «медвежьей» метафоры, как грязь, отсталость, глупость, иррациональность, необходимость контроля со стороны Запада являются типичными для ориенталистского дискурса (Dittmer J. N. European Re-Union: Representations of Eastern Europe in NATO and EU Expansion. Florida State University, 2003), http://etd.lib.fsu.edu/theses/available/etd-08312003-220800/ (последнее посещение в мае 2008 г .).

(24) См.: Уткин А.И. Уинстон Черчилль. М ., 2002. С . 161.

(25) Маркс К. Русская политика по отношению к Турции.— Рабочее движение в Англии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. М., 1957. Т. 9. С. 172-173.

(26) Neumann I. B. Constructing Europe: Russia as Europe’s Other // Political Symbols, Symbolic Politics: European Identities in Transformation / U. Hedetoft (Ed.). Aldershot; Brookfield, 1998. P . 239; Тимофеев М.Ю. Россия: Незавершенный проект. Ключевые образы, символы, понятия, Иваново, 2000. С. 71; Россомахин А., Хрусталев Д. Россия как Медведь // Неприкосновенный запас. 2008. № 1 (57); Dower J. W. Asia Rising: Japanese Postcards of the Russo-Japanese War (1904-1905), http://ocw.mit.edu/ans7870/21f/21f.027/asia_rising/ar_essay03.html (последнее посещение в мае 2008 г .); Немцы о русских: Сборник. М., 1995. С. 76. Кстати, альбом карикатур Г. Доре «История Святой Руси», изданный в период Крымской войны, открывается рисунком, который сообщает, что первый русский появился на свет в результате союза белого медведя и обольстительной моржихи ( Dore G. Op. cit. P. З). О рекламном ролике «В лесу есть медведь», который был одним из факторов победы Р. Рейгана в президентской кампании 1984 года, см.: Ridenour A . U.S. Should Pressure Putin Russia ‘s Democratic Reforms Slipping Away under Leader // Billings Gazette. 2004. November 7, http://www.billingsgazette.com/newdex.php?id=1&display=rednews/2004/11/07/build/opinion/35-guestop1.inc (последнее посещение в мае 2008 г .).

(27) Neumann I .B. Constructing Europe.

(28) Адамс Г. Воспитание Генри Адамса. М., 1988. С. 489 .

(29) «Русский медведь, просыпайся скорее» – такой лозунг можно было увидеть на улицах Белграда во время натовских бомбардировок Югославии в 1999 году, http://www.explan.ru/archive/1999/18/s1.htm (последнее посещение в мае 2008 г .).

(30) См., напр.: Прокоп Я. Антирусский миф и польские комплексы // Поляки и русские: Взаимопонимание и взаимонепонимание. М., 2000. C . 30—31.

(31) Ацаркина Э.Н. Александр Осипович Орловский. М., 1971. С. 162.

(32) Лазари А. де, Рябов О.В. Русские и поляки глазами друг друга.

(33) Этот факт отмечается и в книге Ю. Пилсудского, изданной несколько лет спустя после окончания военных событий (Пилсудский Ю. Война 1920 года // Тухачевский М.Н. Поход за Вислу. Пилсудский Ю. Война 1920 года. М., 1992. С. 268). См. также: Lazari A. de. Miedzy mlotem a sierpem.

(34) Jewrejskaja Rossija (Mucha. 1919. № 40); см. также: В . Nowakowski. Dzengis-chan wspolczesny (Ibid. 1920. № 30). Эти рисунки воспроизведены в работе: Лазари А. де. «Советскость» и «русскость» в польской культурной запрограмированности: (Зарисовка вопроса) // Россия — Польша: Филологический и историко-культурный дискурс / Под ред. С.Г. Шулежковой. Магнитогорск, 2005. С. 9—10. См. также, напр.: B . Nowakowski. Wyprawa na Europe ( Mucha. 1919. № 6); В. Nowakowski. Pozar bolszewicki ( Ibid. 1919. № 18).

(35) Пилсудский Ю. Указ. соч. С. 266.

(36) Заметим, что изображение врага в животном, зверином облике отнюдь не является спецификой репрезентаций России. Исключение из числа представителей человеческого рода, дегуманизация, выступает в военной пропаганде распространенным и эффективным способом портретирования врага, призванным искоренить чувство жалости к нему и легитимировать его уничтожение. В книге В . Боннелл «Иконография власти» показано , насколько популярным в советской культуре было изображение Врага в облике животных (Bonnell V.E . Iconography of Power: Soviet Political Posters under Lenin and Stalin. Berkeley, 1997. P. 193—197). Большевики активно использовали аналогичный прием, и в образах Польши мы видим знакомый «бестиарий» большевистской пропаганды: тут и собаки, и свиньи, и хищные птицы. Особое значение имело обыгрывание образа белого орла; так, Л. Троцкий заявил 10 мая 1920 года: «Наша задача теперь – отсечь голову хищному польскому орлу…» (См.: Дайнес В. Предисловие // Тухачевский М.Н. Указ. соч. Пилсудский Ю. Указ. соч. С. 24).

(37) Mucha. 19 20 . № 38 .

(38) На карикатуре 1921 года и царь, и большевик изображены стоящими на соломенных ногах (Car i bolszewik (Ibid.1921. № 1 ) ); см . также , напр.: S. Rydygier. Trojprzymierze (Ibid. 1935. № 15); Na Ukrainie ( Ibid. 1920. № 36).

(39) H. Lipinski. U skory niedzwiedzia bolszewickiego ( Ibid. 1924. № 40/41).

(40) См., напр.: W. L. Kloccie sie, Polacy ( Ibid. 1924. № 16).

(41) Kaden-Bandrowski J. Nad brzegiem wielkiej rzeki // Kaden-Bandrowski J. Miasto mojej matki. W cieniu zapomnianej olszyny i inne utwory. Krakow; Wroclaw, 1985. S. 342. Авторы благодарят за эту информацию T. Сухарского.

(42) См., напр.: Der tuerkische Honig (Cartoons of Nebelspalter, 1932-1948: Hitler and Stalin Seen from Switzerland. Part 1, http://www.geschichteinchronologie.ch/eu/ch/nebelspalter-Hitler-Stalin/1946/1946-05-SU-baer-am-tuerkischen-honig.JPG, последнее посещение в мае 2008 г .).

(43) Na Dalekim Wschodzie (Mucha. 1929. № 39 ).

(44) Как утверждал Я. Кухажевски в своем семитомном исследовании «От белого царизма до красного», написанном в межвоенный период, «варварство было старше царизма, оно не было царизмом создано, скорее, царизм появился как его эманация; но, однажды появившись и утвердившись, царизм сохранял варварство; вместо того чтобы ликвидировать, он увековечивал его <…>. Создавался роковой симбиоз. Царизм сохранял варварство, а варварство самим своим существованием увековечивало тиранию как подходящую форму государства с варварским народом» (Кухажевски Я. От белого царизма до красного (Фрагменты) // Польская и русская душа от Адама Мицкевича и Александра Пушкина до Чеслава Милоша и Александра Солженицына / Под ред. А. де Лазари. Варшава, 2003. С. 369.

(45) См. также , напр.: А. Romanowicz. Bolszewja otworzyla okno do Europy (Mucha . 1922. № 33); Cywilizacja w Bolszewji (Ibid . 1925. № 25).

(46) См., напр.: W. Lipinski. Rozsadnik nowej kultury (Ibid. 1924. № 24); B. Nowakowski. Po Genui ( Ibid. 19 22. № 21); W Bolszewji (Ibid. 1926. № 52); S. Rydygier. WCIK zaangazowal do Akademii Naukowej w Leningradzie nowe sily ze sfer proletariackich (Ibid. 1929. № 52); Protest astronomow bolszewickich (Ibid. 1930. № 17).

(47) <Bolszewik> (Ibid. 1930. № 11).

(48) W. Lipinski. Polska przedmurzem chrzescija n stwa (Ibid. 1923. № 15).

(49) См., напр.: B. Nowakowski. Ostro z no sc nie zawadzi (Ibid. 1920. № 52); W. Lipinski . Na Krymie ( Ibid. № 48); Ex Oriente lux (Ibid. 1919. № 15). «Русский ум – татарский, азиатский; следовательно, он отличается от <…> европейского, как небо от земли и день от ночи», – писал еще в 1847 году Б. Трентовски (Трентовски Б. Изображения национальной души // Польская и русская душа от Адама Мицкевича и Александра Пушкина до Чеслава Милоша и Александра Солженицына. С. 70).

(50) Malia M. Op. cit.

(51) Например, автор одного из рисунков аллегорически изображает Гражданскую войну как драку В. Ленина и А. Колчака за право пороть крестьян (В. Nowakowski. Odradzajaca sie Rosja (Mucha. 1919. № 26)).

(52) R. Andersen. W Bolszewji (Ibid. 1930. № 3).

(53) См., напр.: R. Andersen. Kryzys aprowizacyjny w Bolszewji (Ibid. 1929. № 42) ; W Kremlu (Ibid. 1923. № 24).

(54) B. Rydygier. Nowa karta Polski i jej sasiadow (Ibid. 1927. № 8).

(55) R. Andersen. Ciezko (Ibid. 1930. № 19).

(56) Об этом подробнее см.: Malia M . Op. cit. P. 6-7.

В статье рассматриваются методологические проблемы изучения национализма в парадигме гендерных исследований. Автор анализирует условия, причины, формы и социальные функции взаимовлияния национализма как дискурсивной формации, с одной стороны, и гендерного дискурса, с другой.

Ключевые слова: Национализм; Гендерные исследования; Национальные аллегории

Riabov Oleg. Gender dimension of nationalism: Methodological issues

The article is devoted to the theoretical approaches to exploring nationalism in the frame of Gender Studies. The author analyses how nationalism as a discursive formation shapes gender discourse and vise versa. The article studies conditions, forms and functions of intersections of nationalism and gender discourse.

Keywords: Nationalism; Gender; National allegories

Отечество… требует от нас любви… такой,
какую вложила природа в один пол к другому.
А.С. Шишков [8, с. 25]

«Национализм с самого своего возникновения конституировался как гендерный дискурс и не может быть понят вне этого» [32, p. 261], – утверждает Э. Макклинток, и многие исследователи готовы согласиться с этой мыслью. Сейчас библиография проблемы «национализм и гендер» насчитывает тысячи наименований, и ею занимаются сотни исследователей. Заметим, что отношения гендерных исследований и исследований национализма складывались непросто. Э. Смит, отмечая большой исследовательский потенциал проблемы, высказывает вместе с тем мысль, что авторы лишь немногих работ в данном исследовательском поле интересуются происхождением наций и ролью гендерных отношений в этих процессах; факторами распространения наций и национализма по всему миру; причинами того, почему национализм пробуждает столь сильные страсти у столь многих людей (в том числе и женщин) [6, с . 381–382] . В свою очередь, Н. Ювал-Дэвис в работе 1992 г . посетовала, что большая часть ведущих теорий национализма, включая созданные женщинами, игнорирует гендерные отношения как иррелевантные. Более того – даже в феминистских текстах в течение длительного времени не придавалось значения этим вопросам, что объясняется исследовательницей тем, что они берут начало в западном социально-гуманитарном знании [45, p . 120–121]. По мнению У. Озкиримли, который пытается определить место гендерных исследований в массиве теорий национализма, все «классические» теории принадлежали к гегемонному дискурсу; ни одна из них не принимала во внимание опыт маргинальных групп, например женщин или населения колоний [35, p. 191–193]. 

В данной статье я ставлю цель выявить причины, формы и социальные функции взаимовлияния гендерного дискурса и дискурса национализма.

Прежде всего, подчеркнем, что интерес к проблеме национализма для гендерных исследований был и остается вполне органичным.

Во-первых, такой анализ национальных сообществ позволил эксплицировать включенность гендерных отношений в систему неравенств и противоречий социальной жизни, пролить дополнительный свет на вопросы о механизмах продуцирования асимметрий, о логике власти, выявить то общее, что создает и каждый день воспроизводит систему неравенств/дифференциаций и – одновременно – идентичностей/солидарностей.

Во-вторых, многие вопросы, являющиеся предметом анализа в гендерных исследованиях, не могут быть поняты адекватно без учета национального фактора. Этническое и национальное (так же, как классовое или расовое) могут быть отнюдь не менее значимыми в жизни каждого человека (в том числе женщины), нежели гендерное.

Среди основных положений, которые стали результатом гендерного анализа нации, в первую очередь следует остановиться на вопросе о самой природе переплетения гендерного и национального дискурсов. Уточним ключевые понятия исследования. Национализм является одной из наиболее изучаемых в наши дни проблем; тем не менее едва ли не единственное, в чем сходятся современные исследователи, – это невозможность выработать в настоящее время общую теорию национализма. Поэтому, по оценке К. Калхуна, «общее у разных типов национализма только одно – дискурс национализма» [16, p . 22]. Другими словами, то, что объединяет различные национализмы, есть риторика национальности [35, p . 10–11]. Национализм – это классифицирующий дискурс, в котором нация понимается в качестве базового оператора всеохватывающей системы социальной классификации [1, с . 297] . Подобно тому как, скажем, расизм утверждает приоритетность деления человечества на расы, а марксизм – на классы, национализм призывает рассматривать деление человечества на нации в качестве основного [36, p . 74] . Этот призыв, следует признать, находит отклик: хорошо известны слова Б. Андерсона о том, что человек не станет жертвовать жизнью во имя лейбористской партии или медицинского сообщества, к которым он принадлежит наряду с нацией, но за нацию он готов умирать [11, p . 132]. Чтобы выразить особую значимость национализма, академический дискурс избирает различные метафоры. Доктриной о сущности бытия называет его Б. Капферер [см.: 21, p . 107] . Другая известная характеристика национализма – «светская религия» – появляется в работах Э. Дюркгейма о Французской революции [см.: 30, p . 7, 15] ; в дальнейшем выражение «политическая религия» получило широкое распространение [35, p . 33–34] .

В качестве рабочего определения гендера буду пользоваться дефиницией Р. Коннелла: «Гендер – это организованная вокруг репродуктивной сферы структура социальных отношений, а также обусловливаемый ею набор практик, которые помещают репродуктивные различия между телами в социальные процессы» [18, p . 10] . В парадигме гендерных исследований решающая роль в различиях между мужчинами и женщинами отводится не биологическим (особенности тела) или институциональным (социальные структуры) факторам, но дискурсивным [25, p . 20] . Понятие дискурса определяют как относительно ограниченный набор утверждений, которые устанавливают пределы того, что имеет значение, а что значения не имеет [2, с. 31]. Дискурс, следовательно, это не только разрешение думать и рассуждать одним способом, но также и запрет делать это любыми другими способами [17, p . 238; 23, p . 329]. В таком контексте гендер следует интерпретировать в качестве дискурсивного средства, при помощи которого те или иные различия между мужчинами и женщинами начинают выглядеть как естественные и единственно возможные [39, p . 14] . Сущность дискурсивного анализа гендера, таким образом, может быть обозначена как проблематизация эссенциалистского понимания пола. Те положения, которые позволило внести в теорию пола появление гендерных исследований и самого термина «гендер», на мой взгляд, можно определить как референтность пола, контекстуальность пола, гетерогенность пола, потестарность пола (его роль в отношениях власти/подчинения) [3].

Гендер как система отношений между полами и внутри полов – это важнейшая часть социального порядка. Вместе с тем гендерный дискурс принимает участие в создании картины мира в целом и организации социальных отношений между другими социальными группами (нациями, классами, культурами), а также между человечеством и природой. Переплетаясь с другими видами дискурса, он испытывает их влияние и, в свою очередь, определяет их [17, p . 228] . Остановимся на проблеме причин подобного взаимовлияния гендерного дискурса и дискурса национализма.

Прежде всего, отметим способность гендерного дискурса выполнять функции маркера, механизма включения/исключения, конструирующего символические границы между сообществами. Поскольку конечность представляет собой одну из фундаментальных характеристик нации [11, p . 19] , постольку граница, отделяющая Своих от Чужих, – это ключевой элемент данного сообщества. Н. Ювал-Дэвис одной из первых обратилась к анализу роли гендерного дискурса в построении социальных границ. Исследуя национальные сообщества, она предложила интерпретировать гендерные символы в качестве «пограничников», которые, наряду с другими маркерами, идентифицируют индивидов в качестве членов или же не-членов определенного сообщества [44, p . 23]. Она опиралась на книгу Дж. Армстронга [12] , который впервые применил для анализа национальных сообществ идеи Ф. Барта. Положения норвежского антрополога о роли границ в обеспечении культурной специфики и коллективной идентичности представляют для нашего исследования особый интерес. Ф. Барт показал, что сами содержательные компоненты культуры в значительной степени определяются необходимостью границы между сообществами. Первична сама граница, а не удерживаемое ею культурное содержание. Социальные границы создаются при помощи этнических маркеров, или диакритиков, – элементов культуры, отбираемых (иногда достаточно произвольно) самими членами группы для подчеркивания своих отличий от окружающих (например, одежда, язык, стиль жизни) [13, p . 14] .

Реляционная парадигма идентичности, на которую рассмотренные идеи Ф. Барта оказали заметное влияние, постулирует понимание коллективной идентичности как, в первую очередь, отношения между Своими и Чужими [27]. Без образа Чужих было бы невозможно объяснить, зачем ту или иную группу людей необходимо выделять в отдельную нацию (почему, скажем, шотландцы – это не англичане, а украинцы – это не русские). Это заставляет исследователей обращать самое пристальное внимание на роль негативной идентичности в национализме, на значимость репрезентаций Чужих. Включение и исключение, иными словами, представляют собой две стороны процесса создания и функционирования нации , и гендерный дискурс активно используется в проведении символических границ .

Далее, подчеркнем, что гендерные идентификаторы не только помогают определить Своих и Чужих, но и вырабатывают систему оценок и предпочтений. Гендерный порядок Своих, как правило, репрезентируется в качестве нормы, в то время как гендерный порядок Чужих – в качестве девиации (Свои мужчины – самые мужественные, Свои женщины – самые женственные и т. д.). То есть при помощи гендерного дискурса утверждаются и подтверждаются отношения неравенства и контроля; он, следовательно, может быть рассмотрен – воспользуемся терминологией П. Бурдье – в качестве формы «символического насилия» [15, p . 103 ] .

В гендерном дискурсе ф ункцию маркеров могут выполнять символы, образы, метафоры; о собый интерес для нашего исследования представляет такой механизм производства границ и иерархий, как гендерная метафоризация. Широкое использование гендерных метафор становится возможным благодаря целому ряду характеристик процесса мышления.

Прежде всего, это сам способ концептуализации реальности при помощи бинар­ных оппозиций как наиболее привычный и «экономный» способ организации картины мира, берущий начало в противопоставлении Своих и Чужих.

Далее, картина мира всегда «очеловечена»; н аделение вещей и отношений гендерными характеристиками, соотнесение их с мужским или женским началом является частным случаем ее антропоморфизации.

Абстрактный общественный долг приобретает облик поэтически очеловечен­ной, зовущей на подвиг Родины-матери, государственная служба уподобляется служению ‘отцу’-Отечеству, и эти отвлеченные общественные обязанности становятся понятны с простой человеческой точки зрения, применимы к масштабу одной жизни, сопоставимы с размерами личной памяти, с опытом детства и юности, с ценностями частного, индивидуального существования [4].

Метафора, как отметили Р. Лакофф и М. Джонсон, представляет собой механизм, используемый человеком для того, чтобы упростить мир [см.: 22, p . 52–65] . Важной функцией гендерной метафоры в национализме является приближение идеи нации к повседневному опыту индивида.

Таковы условия гендерной метафоризации социальных и природных феноменов. Но какие же именно вещи, свойства и отношения соотнесены с мужским, а какие – с женским началом? И каковы последствия подобной метафоризации для гендерного порядка в обществе? Одним из принципиальных положений гендерных исследований стал тезис о том, что в культурно-символической составляющей пола содержатся ценностные ориентации и установки. Природа и культура, эмоциональное и рациональное, духовное и телесное – данные феномены отождествляются с мужским или женским таким образом, что внутри этих пар создается своеобразная иерархия – «гендерная асимметрия», которая позволяет ставить вопрос об андроцентризме культуры. Определяемое как мужское помещается в центр и рассматривается в качестве позитивного и доминирующего; определяемое как женское – в качестве негативного и периферийного. В результате «с имволическая женщина конструируется как отклонение от нормы» [37, p . 16] . Иерархия мужественности и женственности как ценностей оказывает влияние на иерархию социальных субъектов (и отдельных индивидов, и, например, культур), маркировка которых как женственных или как мужественных влечет за собой атрибутирование им соответствующих качеств и – что принципиально – соответствующего места в социальной иерархии. Трактовка фемининного в качестве девиантного, нуждающегося в контроле, определяет основную – хотя и не единственную – форму гендерной метафоризации: маскулинизацию Своих и феминизацию Чужих. Отметим еще одно принципиальное для уточнения методологии положение. Как подчеркивает К. Кон, гендерная метафоризация работает и в «обратную сторону» (in reverse); проявление таких качеств, как, например, способность абстрактно мыслить, умение быть беспристрастным, привычка апеллировать к разуму, а не к чувствам, служит одновременно демонстрацией маскулинности – что означает «быть в привилегированной позиции в дискурсе» [17, p . 229]. Иными словами, атрибутирование какой-либо культуре, скажем, «загадочности», «хаотичности», «иррациональности» представляет собой ее гендерную характеристику, причем вполне определенную. В свою очередь, феминизация, к примеру, Востока в равной мере является ориентализацией женственного и женщины – со всеми вытекающими для ее статуса последствиями.

Таким образом, еще одной причиной включения гендерного дискурса в дискурс национализма является потестарность гендера, то есть его роль в отношениях власти/подчинения. Одно из ключевых положений гендерных исследований – это идея несправедливости существующего гендерного порядка (чаще всего он обозначается термином «патриархат»), при котором мужчины находятся в привилегированном положении по сравнению с женщинами. Гендер есть первичное средство означивания отношений власти – так сформулирована эта мысль у Дж. Скотт [5, с . 422] .

Наконец, гендерный дискурс используется в легитимации национализма. Постулируемая «естественность» эталонов мужественности и женственности переносится на обоснование, например, сущностного и потому неустранимого характера противоречий между враждующими социальными субъектами. Особый эмоциональный заряд использования гендерного дискурса обусловлен тем, что отношения между полами воспринимаются обыденным сознанием как едва ли не наиболее очевидный, понятный и безусловный, а потому легитимный и не подлежащий рефлексии пласт человеческой культуры [14, p . 6].

Так, сама идея национального сообщества выражает отношения родства. Аналогия с семьей – это тот элемент дискурсивных практик национализма, который во многом определяет его концепты и символы, его иерархию ценностей. Значимость идеи родства и семейной метафоры для национализма получила освещение в академической литературе . В рамках же гендерных исследований акцентировано внимание на том, что тем самым нация представлена в качестве некой формы взаимодействия мужского и женского начал [32, p . 66] (потому в репрезентации нации активно используются такие атрибуты мифологии семьи, как картины совместного ведения хозяйства, обеспечения защиты и питания, рождения и воспитания потомства и др.). Концепты территории, государства, подданных облекаются в образы «матери», «сыновей», «братьев» и т. д. Троп семьи играет исключительно важную роль в легитимации нации, в постулировании «натуральности», природности национального сообщества [40, p . 54] . Эссенциализация, которая имплицитно содержится в картине отношений между полами, переносится и на отношение к национальному сообществу: обращение к гендерным метафорам как бы снимает все вопросы при рефлексии по поводу национального чувства или межнациональных отношений [11, p . 133].

Убедительной иллюстрацией того, как гендерный и национальный дискурсы поддерживают друг друга, обеспечивая взаимную легитимность, служит использование аллегорий нации, репрезентирующих данное сообщество в мужских или в женских образах. Очевидно, представления о стране как союзе двух начал, мужского и женского, берут начало в идее иерогамии – священного брака Правителя и Земли. Метафора брака правителя и его мистического тела известна и на Древнем Востоке, и в античном мире, и в средневековье [28, p . 212 ] ; проекцией идеи иерогамии на религиозные представления стал, как отмечает К. Юнг, миф о священной свадьбе Жениха Христа и Невесты Церкви [ 10, с. 130 ] .

В качестве модуса этой идеи можно рассматривать представления о родине и отечестве как двух ипостасях нации. Так, согласно исследованиям дискурсивных практик сербского национализма, первая ассоциируется с пассивным, восприимчивым и уязвимым началом, в то время как второе – с началом активным, с правительством, с военными акциями [34, p . 91]. Оппозиция «Родина – Отечество» становится предметом рефлексии и на страницах сочинений российских авторов, например Г. Федотова: «Отечество» (отцовское начало нации) соотнесено скорее с политической и потому публичной составляющей (история, политическая сфера, идеология, рациональное), «Родина» (материнское начало нации) – скорее с этнической и потому приватной («земля», природа, язык, коллективное бессознательное, иррациональное) [ 7, с. 252 ] .

Так, здесь очевидна этнизация фемининного. По мнению Дж. Моссе, в XIX–XX вв. главным национальным символом был мужчина, ибо именно мужчина воплощал качества, которые в империалистическую эпоху обретают особую ценность: самоконтроль, волю, динамизм, агрессивность. Женские образы были призваны персонифицировать другую сторону национальной жизни – нечто незыблемое, те вечные ценности, которые противостоят «современной порочной цивилизации»; одно из проявлений этого исследователь усматривает в том, что если символизирующие страну мужчины были облачены в современный костюм (например, Джон Буль в Англии), то женщины – символы страны были представлены в античных (например, «Британия») или средневековых (например, «Германия») одеяниях [33, p . 23, 64]. По оценке Л. Эдмондсон, изображение нации как женщины культивировалось с конца XVIII – начала XIX в. для того, чтобы представить собственную нацию легитимной наследницей древней традиции [ 9, с . 135–136] .

Таким образом, «пол» национального символа отражает важные стороны репрезентаций наций [45, p . 128]. Наиболее древней аллегорией нации является «Британия», визуализация которой берет начало еще с изображений на римских монетах времен императоров Адриана и Антонина Пия ( II в.) [41]. Сходством с «Британией» отмечены национальные символы Швеции («Мать Свея»), Швейцарии («Гельвеция»), Ирландии («Иберния»), история которых восходит к XVII в. [26, p . 67; 20, p . 67; 45, p . 128] . «Германия» как мать всех немецких земель начиная с эпохи Романтизма символизирует интеграционные процессы в Германии. В качестве персонификации единой германской нации она ассоциируется и с революцией 1848 г ., и с созданием Германской империи [24] . Известны материнские образы Болгарии, Сербии, Хорватии, Индии, Украины [3].

Материнство – не единственная ипостась фемининного, мобилизованная дискурсом национализма. Исследуя образ нации как «Девы», Л. Эдмондсон отмечает, что во многих случаях подобная иконография имела религиозные корни. Это подтверждается, в частности, исследователями испанского, польского, венгерского национализмов [9, с. 146–147; 42]. Скорее как Дева, олицетворяющая Свободу, представлена и «Колумбия» – еще один знаменитый женский образ, достигающий известности во второй половине XVIII в.

Наконец, нация может принять облик возлюбленной, жены, невесты. Здесь особый интерес представляет другая известнейшая аллегория нации – «Марианна» [29, p . 143]. Анализируя национальные аллегории, необходимо также принимать во внимание, что каждый из этих символов, помимо «магистральной» интерпретации, получает – в различные периоды истории и в различных дискурсах – ряд дополнительных. Например, «Марианна» со временем приобретает черты «матери всей нации»; в Третьем рейхе «Германия» трактовалась скорее как дева и поэтому не пользовалась популярностью – в качестве же идеала арийского материнства позиционировалась королева Луиза Прусская [33, p . 91, 160].

Таким образом, основные элементы дискурса национализма непосредственно связаны с гендерным дискурсом. Гендерный дискурс позволяет «очеловечить» национальное сообщество, приблизить его к повседневному опыту индивида, обеспечить функционирование «обыкновенного национализма». Аналогия с семьей, включающая восприятие нации как формы взаимодействия мужского и женского начал, является эффективным способом позиционирования этого сообщества как естественного. Кроме того, семейная метафора (равно как и связанная с ней идея иерогамии) выступает тем фактором, который обеспечивает и подчинение индивида государству, и его готовность жертвовать собственной жизнью во имя нации. Вера в бессмертие, гарантия от забвения – данные человеческие потребности также реализуются через убежденность в том, что нация представляет собой не механическую совокупность случайных людей, а сообщество, связанное единым происхождением и отношениями родства. Нация – это объект страсти, любви; национализм – это в немалой степени эстетический феномен. Большое значение в связи с этим имеют аллегории нации, позволяющие не только «вообразить» данное сообщество, но и «увидеть» его. Но родина – это и политический феномен; наряду с отечеством она помогает созданию представлений о нации как политическом целом. Подобная целостность поддерживается идеей гомогенности и чистоты, которая часто ставится в зависимость от чистоты и непорочности женщин. Мужское братство (наряду со свободой и равенством) явилось краеугольным камнем национального сообщества как горизонтального. Гендерные образы, символы и метафоры играют важную роль в проведении границ национального сообщества и в создании образа Чужих, что особенно активно используется в военном дискурсе.

Теперь нам предстоит ответить на вопрос, какое влияние отмеченное переплетение гендерного и национального дискурсов, отраженное в том числе в национальной символике, оказывает на гендерный порядок общества. Очевидно, если бы не было национализма, то не существовало бы и мужчин и женщин в их современном варианте. Если национализм, как было отмечено, имеет сходство с религией, то сложно представить себе в секулярный век более эффективный фактор легитимации социальной системы, включая и легитимацию гендерного порядка. Ценность национальной сферы для персональной идентичности человека эпохи Модерности создает особый эмоциональный фон для восприятия «посланий», содержащихся в дискурсе национализма. Соответственно, нормативность гендерных характеристик далеко не в последнюю очередь обосновывается тем, что такая мужественность или такая женственность полезны для нации. Нация, таким образом, натурализует конструкции маскулинности и фемининности [34, p . 89].

Дискурс национализма представляет собой один из важнейших ресурсов создания мужественности. Прежде всего, ценности национализма – автономия, рациональность, агрессивность, решительность вплоть до готовности проливать кровь – коррелируют с теми чертами, которые в эпоху Модерности предписываются мужчинам. Далее, горизонтальность национального сообщества в дискурсе национализма приобретает форму «мужского братства» [11, p . 7; 33, p . 86]. Кроме того, национальный дискурс апеллирует к гендерной идентичности мужчины: настоящий мужчина должен иметь независимую нацию, в которой должен быть установлен определенный гендерный порядок [38]. Иными словами, воедино связываются нормы гендерные и нормы национальные: если ты настоящий мужчина, то ты националист; если же ты не отвечаешь критериям национализма, то становишься Чужим не только в политическом отношении – при помощи различных дискурсивных практик под сомнение ставится и твое качество быть «настоящим мужчиной». Национализм, таким образом, является важнейшим ресурсом в конкуренции маскулинностей, оказывая серьезное влияние на определение гегемонной и маргинальных маскулинностей. В частности, определение гетеросексуальности как нормы обосновывается при помощи того аргумента, что гомосексуальность представляет собой угрозу и космологическому порядку вещей, и воспроизводству нации – как биологическому, так и символическому [22].

Каноны женственности также корректируются национальным дискурсом; «именем нации» устанавливается, что именно считать подлинной женственностью. Национальная мифология оперирует образами мужественности и женственности, которые по преимуществу соответствуют традиционным гендерным ролям. Например, образ нации как семьи воспроизводит разделение сфер на мужскую публичную и женскую приватную, придавая такому делению дополнительную легитимность. Эти роли закрепляются и аллегориями нации. Так, образ родины как матери включается в обращенные к реальным женщинам призывы быть матерями будущих воинов, определяя материнство в качестве естественного предназначения и главной жизненной цели женщины [19, p . 24].

Взаимоотношения между национализмом и феминизмом достаточно сложные. Как отметили Н. Ювал-Дэвис и Ф. Антиас , от национализма могут получать выгоду не только мужчины, но и женщины [ см.: 39 , p . 68] . Национализм и феминизм могут выступать в роли союзников, прежде всего, в рамках антиколониальной борьбы в странах Третьего мира; среди атрибутов национализма здесь – образ освобожденной женщины как один из символов прогресса. Вместе с тем, феминизм и национализм рассматривают друг друга как конкурентов. Феминизм может объявляться изобретением Врага, чуждым национальным традициям и гибельным для нации. Поэтому в дискурсе национализма, особенно во время мобилизационных процессов, феминизм нередко трактуют как идеологию, направленную против материнства и потому расценивают как «национальную измену». Соответственно, женщины, которые отказываются быть матерями или имеют детей от представителей других наций, становятся потенциальными врагами нации, ее предателями [34, p . 91].

Подведем итоги. Гендерный и национальный дискурсы формируют, поддерживают и корректируют друг друга, что определяется сущностными чертами данных феноменов. В самой оппозиции «мужское – женское» заключена возможность использовать гендерный дискурс, во-первых, для четкой маркировки границы между Своими и Чужими, во-вторых, для продуцирования отношений неравенства и контроля, в-третьих, для легитимации национального сообщества. В свою очередь, гендерный порядок Модерности невозможен без дискурса национализма.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

1. Вердери К. Куда идут «нация» и «национализм»? // Нации и национализм / Б. Андерсон, О. Бауэр, М. Хрох и др. М., 2002.
2. Йоргенсен М. В., Филипс Л. Д. Дискурс-анализ: Теория и метод. Харьков, 2004.
3. Рябов О. «Россия-Матушка»: Национализм, гендер, война в России XX века. Stuttgart ; Hannover , 2007.
4. Сандомирская И. Книга о Родине: Опыт анализа дискурсивных практик. Wien, 2001, http://www.rus-lang.com/education/discipline/PR/sl/ (последнее посещение в декабре 2007 г .).
5. Скотт Д. Гендер: Полезная категория исторического анализа // Введение в гендерные исследования: В 2 ч. Харьков; СПб., 2001. Ч. 2. Хрестоматия / Под ред. С. Жеребкина.
6. Смит Э. Национализм и модернизм: Критический обзор современных теорий наций и национализма. М., 2004.
7. Федотов Г.П. Новое отечество // Федотов Г.П. Судьба и грехи России (Избр. ст. по философии русской истории и культуры): В 2 т. СПб., 1991. Т. 2.
8. Шишков А.С. Рассуждения о любви к Отечеству. СПб., 1812.
   Эдмондсон Л. Гендер, миф и нация в Европе: Образ матушки России в европейском контексте // Пол. Гендер. Культура: Немецкие и русские исследования / Под ред. Э. Шоре, К. Хайдер. Вып 3. М ., 2003.
9. Юнг К.-Г. Душа и миф. Киев , 1996.
10. Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. London , 1983.
11. Armstrong J. Nations before Nationalism. Chapel Hill , 1982.
12. Barth F. Introduction // F. Barth (Ed.) Ethnic Groups and Boundaries: The Social Organisation of Culture Difference. London; Bergen , 1969.
13. Blom I. Gender and Nation in International Comparison // I. Blom, K. Hagemann, C. Hall (Eds.) Gendered Nations : Nationalisms and Gender Order in the Long Nineteenth Century. Oxford ; New York, 2000.
14. Bourdieu P. Practical Reason: On the Theory of Action. Stanford , 1998.
15. Calhoun C. Nationalism. Minneapolis , 1998.
16. Cohn C. Wars, Wimps, and Women: Talking Gender and Thinking War // M. Cooke, A. Woollacott (Eds.) Gendering War Talk. Princeton , 1993.
17. Connell R.W. Gender . Cambridge , 2002.
18. Darrow M.H. French Women and the First World War: War Stories of the Home Front. Oxford ; New York , 2000.
19. Douglas R., Harte L., O’Hara J. Drawing Conclusions: A Cartoon History of Anglo-Irish Relations, 1798–1998. Belfast , 1998.
20. Eriksen T.H. Ethnicity and Nationalism: Anthropological Perspectives. London ; East Haven , 1993.
21. Eriksen T.H. The Sexual Life of Nations: Notes on Gender and Nationhood // Kvinner, kon og forskning. 2002. No 2, http://folk.uio.no/geirthe/Sexuallife.html (последнее посещение в декабре 2007 г .).
22. Hall S. The West and the Rest: Discourse and Power // S. Hall, B. Gieben (Eds.) Formations of Modernity. Cambridge , 1992.
23. Herminghouse P., Mueller M. Looking for Germania : Introduction // P. Herminghouse, M. Mueller (Eds.) Gender and Germanness: Cultural Productions of Nation. Providence , 1997.
24. Hooper C. Manly States: Masculinities, International Relations, and Gender Politics. New York , 2001.
25. Hunt T.L. Defining John Bull : Political Caricature and National Identity in Late Georgian England . Aldershot; Burlington , 2003.
26. Jenkins R. Social Identity. London ; New York, 1996.
    Kantorowicz E.H. The King’s Two Bodies: A Study in National Political Theology. Princeton, 1957.
27. Landes J.B. Visualizing the Nation: Gender, Representation, and Revolution in Eighteenth-Century France . Ithaca , 2001.
28. Manzo K. A . Creating Boundaries: The Politics of Race and Nation. Boulder , 1996.
29. McClintock A. Imperial Leather: Race, Gender, and Sexuality in the Colonial Conquest. New York, 1995
30. McClintock A. « No Longer in a Future Heaven» : Nationalism, Gender, and Race // G. Eley, R.G. Suny (Eds.) Becoming National: A Reader. New York, 1996.
31. Mosse G.L. Nationalism and Sexuality: Respectability and Abnormal Sexuality in Modern Europe . New York, 1985.
32. Mostov J. Sexing the Nation / Desexing the Body: Politics of National Identity in the Former Yugoslavia // T. Mayer (Ed.) Gender Ironies of Nationalism: Sexing the Nation. London ; New York, 2000.
33. Ozkirimli U. Theories of Nationalism : A Critical Introduction. New York, 2000.
34. Smith A.D. National Identity. Reno , 1991.
35. Spike Peterson V., True J. «New Times» and New Conversations // M. Zalewski, J. Parpart (Eds.) The «Man» Question in International Relations. Boulder , 1998
36. Spike Peterson V. Sexing Political Identities / Nationalism as Heterosexism // S. Ranchod-Nilsson, M.A. Tetreault (Eds.) Women, States and Nationalism: At Home in the Nation? Routledge , 2000.
37. Steans J. Gender and International Relations: An Introduction. New Brunswick , 1998.
38. Tickner J.A. Gendering World Politics: Issues and Approaches in the Post-Cold War Era. New York , 2001.
39. Warner M. Monuments and Maidens: The Allegory of the Female Form. New York , 1985.
40. Weaver E.B. Madonna Crucified: A Semiotics of Motherland Imagery in Hungary // Slovo. Vol. 14 (2002).
41. Wenk S. Gendered Representations of the Nation’s Past and Future // I. Blom, K. Hagemann, C. Hall (Eds.) Op. cit.
42. Yuval-Davis N. Gender and Nation. London , 1997.
43. Yuval-Davis N. Nationalism, Feminism, and Gender Relations // G. Eley, R.G. Suny (Eds.) Op. cit.

Grafika satyryczna ukazuje te aspekty relacji miedzy kulturami, ktorych czasem nie dostrzega sie w innych zrodlach. Sila emocjonalna tych przekazow uzmyslawia ich role w postrzeganiu stosunkow polsko-rosyjskich. Ksiazka zawiera ponad sto prac wybranych z przeszlo tysiaca karykatur i plakatow obrazujacych charakter obu narodow oraz glowne postaci i wydarzenia z historii Polski i Rosji, od konca XVII wieku do dzis.

Заказать книгу можно на сайте http://www.pism.pl/ksiazki_content/id/87

Авторы надеются, что издание книги позволит увидеть – в буквальном смысле – особенности взаимных предубеждений, над устранением которых еще предстоит работать и русским, и полякам, и тем самым будет способствовать лучшему взаимопониманию двух культур.

Монография предназначена для культурологов, международников, историков, искусствоведов, имиджмейкеров, а также для всех, кто интересуется российско-польскими отношениями.

<PDF sample>

Вебсайт Анджея де Лазари - http://www.toya.net.pl/~delazari/

«Россия-Матушка» – один из наиболее известных символов русскости в России и за рубежом. Будучи важным концептом русского национализма, он выполняет функцию «символического пограничника» между Россией и Западом.

В монографии исследуется история «России-Матушки» в XX веке, в том числе использование этого символа в основных военных конфликтах столетия (русско-японская война, Первая и Вторая мировые войны, Гражданская война, Холодная война). Книга показывает роль мифологии России-Матушки в определении русскости, в продуцировании Своих и Чужих, в конструировании внутренних и внешних Врагов, в легитимации и делегитимации власти, в поддержании и корректировке гендерного порядка в России. Исследование анализирует дискурсивную борьбу вокруг материнского символа России в различных направлениях русского национализма, которая обусловливает полисемантичность этого символа и гетерогенность национальной идентичности в целом. В отличие от других публикаций о «России-Матушке», эта книга рассматривает данный символ в кросс-культурном контексте, интерпретируя его через призму дискурса Модерности, делящего мир на «Запад и Все Остальное» .

Сама идея кризиса современного мира в значительной степени представляет собой критику Запада; собственно, подобным образом трактовал проблему Р. Генон. Не ставя под сомнение наличие кризисных явлений, основной тезис сформулируем так – если бы этого кризиса не было, то его следовало бы придумать. Критика Запада давно стала своего рода «национальной забавой» на Руси, которая, на наш взгляд, говорит не столько о Западе, сколько о нас самих.

Уточняя генеалогию образа «загнивающего Запада», отметим, что, во-первых, он распространен далеко не только в России [1]; во-вторых, в значительной степени является изобретением самой же западной культуры. Чтобы пояснить это, рассмотрим его сквозь призму того феномена, который, на наш взгляд, лучше всего отражен в названии известной работы С. Холла «Запад и Все Остальное: Дискурс и власть» [2]. В ней речь идет о том, что само конституирование Модерности предполагало определение, что есть норма и что есть девиация. Для того, чтобы определить Своих – как культуру, основанную на принципах индивидуализма, рационализма, права – Модерности необходимо нарисовать образ Другого, у которого вышеназванные качества бы отсутствовали. Изобретение Запада шло одновременно с изобретением не-Запада; анти-Модерность заложена в самой идеологии Модерности. Таким Другим был, прежде всего, Восток, как это показано в постколониальных исследованиях, в частности, в работе Э. Саида «Ориентализм» [3]. Ориентализм понимается как дискурс эпохи Модерности, в котором знания Запада о Востоке связаны с доминированием над ним. Репрезентации Востока, производимые данным дискурсом, были востребованы с тем, чтобы определить природу Востока и как низшую и отличную от Запада, во-первых, и легитимировать западное управление им, во-вторых. Однако одновременно с этим в рамках дискурса Модерности рождается потребность критики ценностей Запада. Эти контр-ценности проецируются на того же придуманного Другого, будь то «Восток», «благородный дикарь» или «женщина».

Западный дискурс о России (при всей его неоднородности) строится по законам ориентализма; идентичность Запада конструируется через исключение России. Россия не была колонией, однако, начиная с петровской эпохи, «Запад» превращается в универсальный референт национального дискурса. Представители всех типов дискурса так или иначе соотносили Россию с Западом: проклиная Запад , восхищаясь Западом , или доказывая, что Россия нет никакого дела до Запада. То есть, сама категоризация исторического процесса определяла необходимость сравнения русскости, например, с немецкостью. Это порождало как западнические настроения в России, так и русофильские.

Проведение границ между Своими и Чужими обеспечивается при помощи различных идентификаторов, в том числе и гендерных. Уже Э. Саид показал, что homo occidentalis представлен как мужчина, в то время как для репрезентации восточности используется метафора женственности. Воспринимая Россию как периферию по отношению к Западу-центру, западные авторы не могли не приписывать и России тех качеств, которые в бинарных оппозициях занимают место периферийное и потому маркируются как феминные. В русской культуре феминизация России расценивалась как, скажем, «изобретение германского империализма»; в русскости же подчеркивалась мужское начало [4]. Вместе с тем существовала и традиция аутофеминизации, которая не является уникальной чертой русской культуры и в значительной степени определяется характером межкультурного дискурса Модерности. Идея женственности России была принята в «мессианском» дискурсе, рассматривающем Россию как человечества. Не-западность, «отсталость» рассматривается как преимущество. И в западных истоках этой ментальной конструкции (Г. В. Лейбниц, И. Г. Гердер), и в ее первой русской манифестации, связанной с работами П. Чаадаева, феминные бес-качественность, не-определенность, бес-предельность России как «радикально Иного», интерпретировались в качестве условия ее особенной свободы и ее устремленности в будущее. Критикуемая западная цивилизация сохраняет все маскулинные характеристики и признается мужской, — но избыточно мужской. Интерпретация русского типа цивилизации как высшего, дополняющего и спасающего германо-романскую цивилизацию, предполагала включение в «подлинную русскость» таких ценностей, как смирение, соборность, правда, религиозность, всечеловечность, — т. е. противоположных ценностям Модерности и маркирующихся как феминные. «Загнивающий Запад» же превращается в необходимый компонент «вечно-бабьего в русской душе».

В заключение хотелось бы заметить, что Другой всегда имеет значение для Я, но не следует превращать его в центральный элемент идентичности. У России немало оснований для самоуважения, помимо того, что она не является, скажем, Америкой. Поиски «духовности» могут стать самоуспокоительным оправданием лени, пьянства и воровства. Из того, что Россия не должна быть Западом, не следует, что она должна быть анти-Западом. Россия должна быть сама собой.

Примечания

[1]. Buruma I. , Avishai M. Occidentalism: The West in the eyes of its enemies. N.Y., 2004

[2]. Hall S. The West and the Rest: Discourse and power // S. Hall, B. Gieben (eds.). Formations of modernity. Cambridge , 1992. P. 276-332.

[3]. Said E. W. Orientalism. New York , 1978.

[4]. Рябов О.В. Образ врага в гендерном дискурсе российской пропаганды периода Первой мировой войны // Vater Rhein und Mutter Wolga: Diskurse um Nation und Gender in Deutschland und Russland. Wurzburg, 2005. S. 263-272. (Identitaeten und Alteritaeten. Sbd . 20).

«Красный Кошмар» (Red Nightmare) – так называется фильм, выпущенный Министерством обороны США в 1962 году. В нем «кошмар коммунистического порабощения Америки» показан сквозь призму жизни обычной американской семьи. Фильм начинается со сцен счастливого утра семьи Джерри Донована (ИЛЛ 1). Мистер Донован – законопослушный стопроцентный американец, не вполне, однако, понимающий, что борьба с коммунизмом – это долг всех граждан США, и никто не имеет права оставаться в стороне. За это создатели фильма насылают на него страшный сон, в котором Америка оказывается под пятой коммунизма и все в ней, включая семью, изменяется по советскому образцу. Право на частную жизнь грубо попирается; спецслужбы контролируют даже телефонные разговоры между супругами. Государство беззастенчиво вторгается в неприкосновенное пространство дома, который более не является крепостью. Старшая дочь покидает дом и отправляется на сельхозработы, так как партия рассматривает это в качестве эффективного средства борьбы с буржуазным влиянием семьи. Младшие дети, теперь юные пионеры, обвиняют отца в том, что он недостаточно воспитывал в них коллективизм, и обещают пожаловаться на него властям. Жена предает мужа во имя интересов государства. Возмущенный Донован пытается бороться с новой властью и приговаривается к расстрелу. Проснувшись, наш герой, естественно, становится совершенно другим человеком. Семья, таким образом, представлена как основа демократии и американского образа жизни, с такими ценностями как индивидуализм, свобода, религия, право на частную жизнь; коммунизм же – это смертельная опасность для самого существования семьи.

Гендерный дискурс – это одно из традиционных орудий пропаганды, один из ресурсов создания коллективной идентичности и конструировании Врага; репрезентации семьи, привлечение семейной метафоры – важная часть этих процессов [см.: Рябов 2004 b ]. Однако в период Холодной войны мифологии семьи принадлежит особая роль в производстве Своих и Чужих, в критике «красной опасности» и манифестации идеалов американизма. Дом в пригороде, жесткое разделение ролей на «кормильца» и «домохозяйку», бэби-бум – этим чертам семьи придается теперь такое значение, что Элен Мэй считает возможным характеризовать американскую культуру второй половины 40-х – начала 60-х годов как «ориентированную на семью» (family-centered culture) [May 1988: 11]. Помимо изменений в сфере занятости и демографической ситуации, исследователи обращают внимание на психологические факторы этого феномена, среди которых – конфронтация Холодной войны: семья становится символом политики «сдерживания» коммунизма [ May 1988: 107]. В исследованиях отмечается, что доктрина сдерживания, сыгравшая цементирующую роль в идеологии Холодной войны, манифестировалась и через сдерживание коммунистических попыток извратить природу человека в сфере отношений между мужчинами и женщинами [ De Hart 2001: 127]. Доктрина сдерживания была артикулирована через белую американскую семью среднего класса, состоящую из мужчины-кормильца и жены-домохозяйки. Такая семья портретировалась как безопасное, защищенное место в опасном ядерном мире, воплощая ценности американского образа жизни: свободу, право на частную жизнь, консюмеризм [ Tickner 2001: 55]. (2)

Анализу взаимовлиянию гендерного и национального дискурсов в коллективной идентичности американцев в Холодную войну посвящено немало содержательных работ [среди них Rogin 1987; May 1988; Cohn 1993; Enloe 1993; Jeffords 1994; Costigliola 1997; Рихтер 1997; Clark 2000; Sharp 2000; De Hart 2001; Dean 2001; Friedman 2003 ] . Менее исследованным является вопрос о репрезентациях советской семьи в американской пропаганде этого периода, а также об их влиянии на гендерный порядок США. Цель данной статьи заключается в том, чтобы обозначить возможные подходы к анализу репрезентаций семьи (и шире – к анализу гендерного дискурса) как оружия пропаганды Холодной войны, как способа установления символических границ и продуцирования иерархий между Своими и Чужими. Вначале нам предстоит уточнить теоретические основы исследования; затем речь пойдет о конструировании «красной опасности» при помощи гендерного дискурса; далее мы остановимся на вопросе о том, как в антикоммунистическом дискурсе репрезентируется советская семья; наконец, будет затронута проблема международной пропаганды как ресурса создания гендерного порядка в США. Широкая постановка проблемы побуждает привлечь разнообразные источники, среди которых периодические издания (журналы «Лук», «Лайф», «Колльер» и др.), кинофильмы, плакаты и карикатуры, а также пропагандистские брошюры и памфлеты о советской семье и России в целом. Хронологические рамки охватывают период т.н. «долгих пятидесятых» (3) (который иногда также обозначается как «Первая Холодная война») [ Sharp 2000: 83-85].

Вначале уточним методологические подходы. Во-первых, мы придерживаемся установок реляционного подхода к интерпретации идентичности, при котором, в отличие от атрибутивного, идентичность рассматривается не как постоянное свойство, определяемое некими субстанциальными качествами субъекта идентификации, а как отношение, отношение между Своими и Чужими [См.: Jenkins 1996; Harle 2000: 6-10]. Такой подход требует учитывать взаимообусловленность репрезентаций советской и американской моделей гендерных отношений. Иными словами, классический тезис Ф. Барта о том, что не культурные различия определяют наличие границ, а, наоборот, необходимость границы определяет различия между культурами, может быть применен и для анализа гендерных порядков советского и американского обществ периода Холодной войны.

Во-вторых, для анализа функций гендерного дискурса в пропаганде мы предлагаем использовать идеи П. Бурдье о «символическом капитале» и «символическом насилии» [ Bourdieu 1998:103]. Гендерный дискурс исполняет роль маркера, механизма включения/исключения, конструирующего границы между сообществами, и, таким образом, принимает активное участие в идентификационных стратегиях. Однако гендерные идентификаторы не только определяют Своих и Чужих, но и вырабатывают систему оценок и предпочтений: гендерный порядок первых, как правило, репрезентируется в качестве нормы, в то время как гендерный порядок вторых – в качестве девиации (Свои мужчины – самые мужественные, Свои женщины – самые женственные и так далее). Таким образом, при помощи гендерного дискурса утверждаются и подтверждаются отношения неравенства и контроля. Другой формой символического насилия является гендерная метафоризация; при этом иерархия мужественности и женственности как ценностей оказывает влияние на иерархию социальных субъектов (нации, классы, политические институты), маркировка которых как женственных или мужественных влечет за собой атрибутирование им соответствующих качеств и соответствующего символического капитала. Трактовка феминного в качестве девиантного, нуждающегося в контроле, определяет доминирующую тенденцию гендерной метафоризации: маскулинизация Своих и феминизация Чужих – распространенный прием внутри- и внешнеполитической борьбы (4).

В-третьих, нам представляется весьма эвристичной точка зрения, согласно которой Враг – крайний случай Чужих – может быть рассмотрен как социальный конструкт [ Aho 1994]; образ врага определяется не только реальными качествами соперничающей стороны, но и следующими его функциями: во-первых, поддерживать идентичность социального субъекта, отделяя Чужих от Своих; во-вторых, доказать собственное превосходство и тем самым способствовать победе над Врагом; в-третьих, упрочить внутренний порядок и провести символические границы в собственном социуме. Отмеченные функции этого образа обусловливают редукцию и референцию составляющих его черт. Враг должен порождать чувство опасности, вызывать убежденность в моральной правоте Своих и неправоте – Чужих. Гнев, отвращение, безжалостность – еще один «кластер» чувств, который призван вызывать образ врага; это предполагает использование такого пропагандистского приема, как дегуманизация Врага. Наконец, Враг должен быть достаточно слаб и комичен, чтобы Своих не покидала уверенность в неизбежности конечной победы [ Frank 1967; Keen 1986; Rieber , Kelly 1991; Aho 1994; Harle 2000]. Отмеченные функции образа врага реализуются при помощи различных видов дискурса, в том числе при помощи гендерного.

В-четвертых, мы исходим из положения о взаимосвязи образов Внешних и Внутренних врагов. Внешний Враг часто изобретается для того, чтобы быть использованным во внутриполитической борьбе.

Холодная война воспринималась по обе стороны Железного занавеса не только как борьба двух социально-политических систем, но и как дуэль двух сверхдержав, СССР и США. Разделение мира между двумя полюсами продуцировало манихейское мироощущение, в котором каждый для другого был Врагом № 1. Сама идентичность Америки с середины 40-х годов в значительной степени определялась ее ролью последнего оплота в борьбе с «мировым злом»: противостояние коммунистической России рассматривалось как главная историческая миссия [ Sharp 2000: 73]. То есть, ответ на вопрос, что есть Америка, зависел от репрезентаций Советского Союза; конструкция тотальной инаковости коммунизма представляла собой одновременно создание идеализированного образа самих Соединенных Штатов [ Sharp 2000:29]. Приложение методологии дискурсивного анализа к изучению отношений между культурами, начало которому было положено в «Ориентализме» Эдварда Саида [ Said 1978], получило развитие в исследованиях геополитического дискурса Холодной войны, в первую очередь, в работах Саймона Дэлби [ Dalby 1988, 1990]. Эти работы, в частности, позволили взглянуть на основные дихотомии Холодной войны («тоталитаризм – свобода», «коммунизм – американизм», «Восток – Запад» и др.), равно как и на дискурс советологии как на процесс продуцирования властных отношений.

Говоря о СССР как Другом американской идентичности, имеет смысл различать несколько составляющих, которые оказали влияние на исследуемый образ. Прежде всего, тот унаследовал черты Врага №1 Америки. В коллективном “Я” американцев важнейшее место занимает приверженность свободе, и образ Врага №1 наделяется такими чертами, как «деспотизм», «склонность к рабству», «тоталитаризм» — будь то Япония в период Второй, а Германия – Первой мировых войн или Англия времен Войны за независимость [ Kennedy 1997: 355]. Другим элементом стал антикоммунизм с его богатыми традициями. Наконец, еще одной составляющей явился традиционный образ России и русскости в западной культуре. Дискурсивная формация, репрезентирующая Россию как “радикально Иное” Запада, может быть обозначена как Russianism [Рябов 2001, 2004] и рассмотрена как форма ориентализма [ Said 1978]. В исследованиях неоднократно отмечалось, что дискурсивные практики ориентализма активно использовались в пропаганде Холодной войны, представляющей СССР в качестве наследника восточных деспотий и страну неизбывного варварства [ Said 1978: 26; Wolff 1994: 3; Malia 1999: 69; Hendershot 2001: 55-66]. Советскость при этом фактически отождествлялась с русскостью, а коммунизм портретировался как идеология русская по самой своей сути [ Sharp 2000: 86, 134].

Оппозиция «естественное/противоестественное» была, по оценке Дж. Шарп, едва ли не главной дихотомией антикоммунистического дискурса; противоестественность рассматривалась как искажение человеческой природы [ Sharp 2000: 42-46]. Выражением представлений о «ненормальности» коммунизма стало широкое использование метафоры болезни для характеристики Врага № 1 [См.: Keen 1986: 63; Sharp 2000: 98-100; Hendershot 2003: 13]. Подобная эссенциализация противоречий двух социально-экономических систем (то есть, признание того, что различия отражают сущностные и потому неустранимые черты) достигалась различными дискурсивными практиками. Культуры двух народов репрезентировались как противоположные по самой своей сущности; «русская душа» рассматривалась как нечто в корне отличное от «американского духа». Иногда это противопоставление достигало такой степени, что даже биологические характеристики американцев и русских считались различными [ Sharp 2000: 133, 134]. Стоит особо подчеркнуть еще один способ эссенциализации – «безбожные» коммунисты трактовались как враги Всевышнего; предотвращение порчи и разрушения незыблемых устоев человеческого сообщества, спасение мира от «империи Зла » – эти аспекты борьбы с СССР придавали ей почти религиозный характер [ Harle 2000: 92].

Среди главных инвектив в адрес коммунистов – обвинения в стремлении разрушить естественный порядок взаимоотношения полов. Это отразилось и в репрезентациях семьи коммунистического проекта, что не удивительно: дискурс Модерности не только превращал различия мужчин и женщин в противоположности маскулинности и феминности, но и трактовал их как «вечные», «натуральные», «естественные». Принципиально, что деформация мужественности, женственности, семьи объявлялись следствием пороков социального порядка СССР – тоталитаризма, ликвидации демократических свобод, отмены частной собственности, абсолютной власти государства над индивидом, подавления индивидуализма, борьбы с религией как основой морали. Анализируя дефеминизацию женщин и демаскулинизацию мужчин Советского Союза в антикоммунистическом дискурсе, нельзя не обратить внимание на те практики подобной инаковизации, которые берут начало задолго до исследуемого периода. Так, феминизация России, свойственная западному дискурсу, предполагала особую картину гендерных отношений в России, включающую образы сильной женщины и слабого мужчины [Рябов 2001: 120-130]. Подобные настроения тиражируются в антироссийской пропаганде периода Первой и Второй мировых войн; они получили распространение и в годы Холодной войны. (5)

Примером дефеминизации женщин служит статья из журнала «Лук» под названием «Женщины – граждане России второго сорта». Автор, журналистка Дж. Уитни, соглашается с тем, что многие русские женщины получают хорошее образование и становятся докторами, учителями, инженерами, учеными, партийными работниками. [ Whitney 1954: 25]. Иными словами, женщина в России может быть кем угодно – вот только женщиной она быть не может [ Whitney 1954: 47]. Нигде в мире женская красота не ценится так низко – излишне и говорить, что не существует конкурса «Мисс СССР» [ Whitney 1954: 47], сокрушается автор и продолжает: «Даже сегодня в относительно космополитичной Москве девушка, которая хорошо выглядит, прилично одевается и пользуется косметикой, для обычного русского означает одно из трех: либо иностранка, либо балерина, либо проститутка» [ Whitney 1954: 47]. Как же выглядит обычная русская женщина? Она среднего телосложения, темноволосая, круглолицая, коренастая. Автор уверяет читателей, что для большинства русских размеры тела женщины – индикатор социального положения ее мужа: чем его работа лучше, тем его жена упитаннее и дороднее ( fatter ). Поэтому мишенью многих советских шуток становятся генеральши – их талии должны быть пропорциональны размерам зарплаты их супругов [ Whitney 1954: 47]. Такая апелляция к телесности становится одной из составляющих внешнеполитического дискурса Холодной войны. В журнале «Ридерс Дайджест» повествуется о визите в Айову советских крестьян, которые, по заверениям автора рассказа, были поражены изобилием товаров в магазинах и красивыми грудями американок [См.: Sharp 2000: 101] – пресуппозиции такого рода суждений очевидны. Неотразимость женщин «свободного мира» потрясает воображение и других советских мужчин. Герой фильма «Раз, два, три» ( One , Two , Three (1961)), партийный функционер, говорит: «Одно нужно признать за этими капиталистами – они умеют сделать женщину привлекательной». В данном контексте весьма сомнительным комплиментом выглядит и следующая оценка роли женщин коммунистической России – «они несут Советский Союз на своих здоровых ( robust ) плечах» [ Whitney 1954: 119].

Предметом насмешек становятся мода, косметика и, особенно, белье. «Ридерс Дайджест» оценивает женское белье в СССР как «грубое и скучное» [ Sharp 2000: 119]. Притягательность же американского белья настолько велика, что, например, героини фильмов «Шелковые чулки» ( Silk Stockings (1957)) и «Реактивный пилот» ( Jet Pilot (1957)), Нина и Ольга, не могут устоять перед соблазном и быстренько забывают о своих коммунистических иллюзиях. Белье становится символом капиталистического изобилия (и, разумеется, свободы).

Женственность деформирована и в результате тяжелого физического труда. Грязная работа предназначена при коммунизме именно женщинам, между тем как мужчины являются в основном начальниками ( bosses ) [ Whitney 1954: 119]. Этот тезис используется для критики советской модели женской эмансипации. (6) В книге «Что такое коммунизм?» читаем: «Согласно советскому пониманию ‘равенства’, женщины обязаны выполнять тяжелую работу, которую в других странах обычно делают мужчины. Они работают на железных дорогах, в шахтах, на лесозаготовках, на строительстве дорог» [ Ketchum 1955: 171; см. также: Whitney 1954: 119]. (7)

Не удивительно, что женщины России завидуют женщинам Америки. Карикатура 1954 г . из журнала «Независимая женщина» изображает двух коммунистических женщин, одна из них жалуется другой: «И даже если мы – суперженщины, все равно хочется, чтобы мы веселились, как американки» (“ Even if we are superwoman , I still wish we had fun like Americans ” ИЛЛ 2).

Женщина, таким образом, всегда остается женщиной, которая хочет быть сексуально привлекательной и ценит личное счастье выше идеологических принципов. И не вина, а беда русских женщин, что они не имеют возможности быть женственными; причина этого заключается в невысоком качестве не только товаров и услуг, но и советской маскулинности. Эталон маскулинности – это воин Холодной войны, Cold warrior ; коммунизм же ассоциируется с феминизацией [ Clark 2000: 1-21; Filene 2001: 160; Tickner 2001: 55]. Поскольку, как было отмечено, гендер используется для обозначения доминирования, постольку феминизация Врага и маскулинизация Своих – обычный прием военной пропаганды. Поэтому соперничество в силе в международных отношениях превращается в соперничество в маскулинности. Это получает отражение, в частности, в широком использовании сексуальных образов и метафор в дискурсе Холодной войны. (8)

Одним из весьма распространенных способов символической феминизации Другого в дискурсивных практиках Холодной войны стали «лав сториз», в которых Он – достойный представитель «свободного мира», Она принадлежит к миру «красной опасности». Еще вышедший в конце тридцатых фильм «Нин о чка» с Гретой Гарбо в главной роли строился вокруг шаржированного изображения советской маскулинности, противопоставленной маскулинности западной, благодаря которой партийный функционер Нина Якушева и смогла снова стать «нормальной женщиной». (9) Успех «Ниночки» обеспечил дальнейший интерес Голливуда к подобным сюжетам. В 1940 году появляется «Товарищ Икс» ( Comrade X ) – как и в «Нин о чке», героиня фильма покидает Советский Союз во имя любви к американцу, герою Кларка Гэйбла. Майкл Рогин, анализируя сюжеты голливудских картин, отметил, что в лентах периода Второй мировой войны (например, «Песня России» ( Song of Russia (1943)) сюжет претерпевает изменения [ Rogin 1987: 246-248]. Русские женщины по-прежнему влюбляются в американцев, однако выбирают свою страну, что, очевидно, призвано проиллюстрировать патриотические чувства союзника Соединенных Штатов. С началом Холодной войны Голливуд вернулся к прежнему сюжету в таких картинах, как «Никогда не позволяй мне уйти» ( Never Let Me Go (1953)), «Шелковые чулки», «Железная юбочка» ( Iron Petticoat (1956)) и «Реактивный пилот». (10)

Здесь необходимо сделать оговорку. Феминизация Другого была заметной, но не единственной тенденцией антикоммунистического дискурса. Многогранность образа врага, разнообразие выполняемых им функций обусловили вариативность приемов, избираемых для его репрезентаций. Враг должен внушать страх – поэтому коммунизм изображался как смертельная угроза, в том числе при помощи гендерного дискурса. Коммунизм как искушение, как соблазн – весьма популярный мотив Холодной войны [ Hendershot 2003: 9] – получает выражение в соответствующих образах женщин. «Реактивный пилот» изображает советскую разведчицу Ольгу настолько красивой и непреодолимо соблазнительной женщиной, да к тому же и великолепным летчиком, что ей без труда удается очаровать полковника Шеннона. И хотя, сообразно канонам Голливуда, хэппи-энд неизбежен, и главная героиня выбирает свободу и американца, следует, очевидно, согласиться с мнением С. Хэндершот: Ольга соблазняется не столько американской маскулинностью, сколько материальным изобилием общества потребления [ Hendershot 2003: 16-17]. То же, что роль полковника Шеннона исполняет Джон Вэйн – кинематографическое воплощение стопроцентной американской мужественности и икона антикоммунистического дискурса, очевидно, было призвано еще более усилить мифологизацию «красной опасности».

Противоречивы и тенденции изображения маскулинности. Демаскулинизируя Врага, с одной стороны, пропаганда использовала и другой прием гендерного дискурса, наделяя коммунистического Другого гипермаскулинными чертами, представляя его, в частности, в качестве «сексуального агрессора» [ Costigliola 1997: 1310]. (11) Как известно, мобилизация нации, в первую очередь, мужчин при помощи создания картин страданий женщин, их унижения, бесчестья или сексуального насилия над ними представляет собой один из распространенных приемов военной пропаганды и дискурсивных стратегий конструирования Врага [см.: Рябов 2003]. Фигура мужчины-насильника использовалась, например, в комиксах, беллетристике [ Barson , Heller 2001: 153, 159]. «Изнасилование» – популярная метафора для репрезентаций внешней политики коммунистического Другого в отношении, например, Австрии, Тибета, Чехословакии [ Sharp 2000: 193; Swerling 1968; Chapman , Sayle 1968].

Репрезентации американской маскулинности столь же неоднозначны. С одной стороны, американцы – это настоящие мужчины, призванные защитить «естественный» порядок вещей. Однако, как отмечает Андреа Фридман, гипермаскулинизация, неотделимая от империалистического дискурса, вступала в противоречие с другим императивом Первой Холодной войны – убедить аудиторию в прогрессивности гендерного порядка и семейных отношений США. Тезису советской идеологии о коммунизме как воплощении идеала равенства полов были противопоставлены картины американского общества, в котором женщина получает одновременно и покровительство мужчины, и равенство с ним; в идеологии партнерского ( companionate ) брака муж репрезентировался и как патриарх, и как партнер [ Friedman 2003: 219].

Как же представлена советская семья? Тема «Коммунизм и семья» имеет долгую историю. Как известно, еще в «Манифесте коммунистической партии» классики были вынуждены парировать обвинения в том, что коммунисты якобы выступают за отмену моногамной семьи и обобществление женщин [См.: Ющенко 1980: 121-122]. В межвоенный период обвинения коммунизма в разрушении семьи широко использовались в пропаганде ультраправых [например, Quisling 1931: 114], в том числе в визуальной [например, плакаты «Коммунизм разрушает семью» в Испании и Италии см.: Keen 1986; Paret , Lewis , Paret 1992: 138 ИЛЛ 3]. Слухи об обобществлении женщин в России будоражат американский антикоммунизм, начиная с Октябрьской революции. Так, в 1918 г . «Нью-Йорк Таймс» и другие периодические издания, проклиная «чудовищ, национализирующих женщин», сообщали, что «ежемесячная женитьба» и «передача детей в собственность государства» стали обычными явлениями в жизни советского общества, [см.: Иванян 1991: 93]. В качестве типичного примера коммунистической семейной политики в одном из памфлетов 30-х приводится текст Декрета о национализации женщин Свободной Ассоциации Анархистов Саратова, отменяющего частное владение женщинами в возрасте от 17 до 32 лет [ Burton 1930: 18-19]. В этом же издании сообщается, что мальчики и девочки, обучающиеся в государственных школах, живут в одних и тех же общежитиях, поэтому атмосфера в большевистских школах наполнена преступными инстинктами и животной ревностью. «Очевидно, это будет поколение мужчин и женщин морально и физически испорченных; в будущем эти жертвы большевистских школ превратятся в опасность не только для России, но и для всего цивилизованного мира» [ Burton 1930: 25].

В исследуемый период пропаганда продолжает рисовать ужасные картины разрушения семейной жизни. В одном издании стремление уничтожить семью объясняется тем, что партия рассматривает ее как соперника, который защищает индивида от тотального контроля, укрывает его от всевидящего ока государства. Причина массового привлечения в производство женщин заключается не только и не столько в неэффективной экономике. Государство преднамеренно удерживает заработную плату мужчин на очень низком уровне, чтобы заставить женщину покидать семью и работать на производстве в течение всего дня. «Коммунисты, хорошо понимая, что их успех в значительной степени зависит от того, насколько им удастся завоевать преданность молодежи, прилагают гигантские усилия, чтобы отделить детей от родителей и дома. Государство вынуждает матерей работать весь день, чтобы занять их место. Уже в трехлетнем возрасте детей отдают в ясли, где их окружают картинками и рассказами о коммунистических вождях и их достижениях. Дети должны быть преданы коммунизму с самого первого дня. Никакой конкуренции со стороны семьи или дома не терпят; ребенок должен быть воспитан таким образом, чтобы без колебаний отрекаться от своей семьи» [ Ketchum 1955: 105].

Вместе с тем следует упомянуть и другую тенденцию. В одной из публикаций журнала «Лук» утверждается, что семья в России крепкая: брак уважаем, аборты жестоко преследуются, а времена, когда развод был несложной процедурой, прошли. Цель статьи, как сообщает автор, – показать, что Россия молода, сильна, жизнеспособна и амбициозна [ Kirk 1952: 37]. Нет ничего более опасного, чем недооценка врага, объясняет свою позицию другой автор, отмечающий положительные изменения в политике коммунистов в рассматриваемых вопросах [ Ray 1952: 103 ].

Отношение детей и родителей – еще один пример противоестественности коммунистической морали. Коммунисты учат детей предавать своих родителей [См.: May 1988: 95]. В качестве иллюстрации приводится рассказ о Павлике Морозове.

«Двенадцатилетний пионер узнал, что его отец, будучи не в состоянии выполнить нереальные требования государственных сборщиков продовольствия, спрятал совсем немного зерна для своей семьи. Павлик немедленно донес на отца властям. Вследствие предательства своего сына, старший Морозов был послан на 10 лет в трудовые лагеря. За этот поступок Павлик был объявлен властями образцовым примером юного пионера. 19 декабря 1948 года была открыта статуя Павлика, прославляющая предательство им отца» [ Ketchum 1955: 105].

Советского ребенка учат ненависти с самого раннего возраста. Ленин, уверяет автор одной из статей, говорил: «Ненависть есть основа коммунизма. Дети должны быть воспитаны в ненависти к родителям-некоммунистам; но и даже если те – коммунисты, ребенку нет необходимости заботиться о них, уважать их». Большевизм – это не пансион для благородных девиц; необходимо, чтобы дети присутствовали при казнях и радовались смерти врагов пролетариата [ Ketchum 1955: 178]. Очевидно, задача создания картины тотальной, неустранимой инаковости коммунизма требовала включения в образ врага не только мужчин и женщин, но и детей. Вместе с тем дети нередко представлены как жертвы коммунистического режима. Коммунизм эксплуатирует труд детей, и чтобы убедить в этом читателей, один из авторов помещает фото, подписанное следующим образом: «Этот мальчик на картинке настолько мал, что ему приходится подставлять под ноги ящик, чтобы работать на станке» ( ИЛЛ 4) [ Ketchum 1955: 170].

Факт государственной помощи женщинам в заботе о детях (бесплатные роддомы, ясли, медицинское обслуживание) иногда упоминается [например, Whitney 1954: 47]; однако акцент в репрезентациях жизни семьи смещается на жилищные и бытовые условия. Отсутствие бытовой техники в доме, огромные очереди, слабое развитие сферы бытового обслуживания – все это делает жизнь женщины очень тяжелой [ Whitney 1954: 47]. В этом плане показательны знаменитые «кухонные дебаты», состоявшиеся в июне 1959 года между Р. Никсоном и Н.С. Хрущевым в Москве на открытии Американской национальной выставки. Вице-президент США настаивает, что преимущество Америки в Холодной войне покоится не на оружии, но на безопасной, изобильной семейной жизни современного пригородного дома. По сути, как отмечает Э.Мэй, он артикулирует послевоенный идеал домашности: успешный кормилец, которого поддерживает привлекательная хозяйка дома в изобильном пригородном доме [ May 1988: 18]. Объясняя возле посудомоечной машины, что в Америке производят вещи, которые призваны облегчить труд домохозяек, Никсон говорит о том, что это символизирует сущность американской свободы:

Для нас различие, право выбора… есть наиболее важная вещь. Мы не имеем одного решения, принятого руководством правительства…. Мы имеем также разнообразие продукции и моющих машин, чтобы домохозяйка могла сделать свой выбор…[См.: May 1988: 17].

Не иначе, как «красным кошмаром», должны казаться обладателям двухэтажных домиков в пригородах рассказы о коммунальных квартирах: женщины там занимаются домашним хозяйством в переполненных комнатах, где несколько семей едят и спят по очереди [ The Face of Moscow 1953: 35]. В одном из материалов журнала «Лук» сообщается, что женщины «должны стирать свое белье на кухне, и в дождливую или снежную погоду им приходится вешать белье для просушки на кухне. Готовят все на той же кухне. Вообразите четыре или шесть женщин, которые готовят каждая свой ужин на одной газовой плите в одно и то же время, а над плитой в это время сохнет белье». Сражения на кухне неизбежны, хотя автор признает, что об убийствах на коммунальных кухнях ей ничего не известно [ Gilmore , Gilmore 1953: 28]. В упоминавшихся фильмах жилищные условия показаны таким образом, что вопрос «Которая часть комнаты моя?», который задают «нин о чки» из упоминавшихся комедий 1939 и 1957 годов, попадая в номер западного отеля, удивления не вызывает.

В репрезентациях отношений между супругами антикоммунистический дискурс эксплуатирует представления о России как варварской стране, отсталость и дикость которой очевидна и в семейных отношениях. Россия – это в основном патриархатная страна [ Whitney 1954: 25]. «Волос долог – ум короток» – этой пословицей автор статьи о женщинах как гражданах второго сорта в СССР начинает свой рассказ, продолжая:

«Русские мужчины низших классов все еще продолжают ‘учить’ своих жен – иными словами, бьют их. Те же, в свою очередь, утешаются другой пословицей – ‘Если не бьет – значит, не любит’» [ Whitney 1954: 25]. (12) Идея «двойного бремени» женщин СССР, вынужденных трудиться и на работе, и дома – еще один прием из арсенала пропаганды Холодной войны. Описывая разделение труда в семье, американский автор отмечает: «Мужчина, который нянчится с детьми, в России редкость» [ Whitney 1954: 119]. Иногда мужья помогают делать покупки, но ни один уважающий себя мужчина не будет готовить или мыть посуду [ Whitney 1954: 47].

Свободы выбора, которой тоталитаризм лишает человека в политике или потреблении товаров, нет и при заключении брака. Коммунисты с подозрением относятся к любви [ Is This Madame Malenkov 1953: 73], и странности любви за Железным занавесом изображаются при помощи различных приемов. Разумеется, широко используются антиутопии (13), в которых показано, как тоталитарное государство контролирует процесс выбора полового партнера. Партийные же документы предписывают следующее: «При выборе спутника жизни, коммунистическая молодежь должна смотреть, прежде всего, на правильность его политических взглядов, и только потом на образование, темперамент, здоровье и внешность» [ Ketchum 1955: 179]. Ухаживание не может не выглядеть нелепостью и буржуазным предрассудком; (14) эксплуатируются старые представления в духе теории «стакана воды». Как сообщается в фильме «Шелковые чулки», «если в России кто-то кого-то хочет, он просто говорит: ‘Ты! Иди сюда!’». Главная героиня фильма информирует ироничного американца: советская наука установила, что любовь – это романтические иллюзии; в основе любви лежат простейшие химические или электромагнитные процессы.

Тема ненормальности сексуальных отношений в СССР являлась важным элементом антикоммунистического дискурса. Пресловутое «У нас секса нет», ставшее в годы перестройки одним из эффективных приемов борьбы с существовавшим режимом [Riabova, Riabov 2002], обыгрывается и в американском антикоммунизме; так, одна из статей в «Ридерс дайджест» была озаглавлена «Top Secret: Is There Sex in Russia?» [Sharp 2000: 133]. Коммунистическая Россия в Холодную войну показана как страна абсолютного пуританизма [например, Stafford 1967 ]. Собственно говоря, репрезентации всех сторон отношений мужчины и женщины, от моды до жилищных условий, должны были привести аудиторию к этой мысли. Визуализация различий Своих и Чужих также свидетельствовала о превосходстве американизма над «скучными коммиз». Достаточно взглянуть на тот же журнал «Лук». Так, на обложке одного из номеров этого издания помещена фотография восходящей кинозвезды Джины Лоллобриджиды, а репортаж о тяжелом положении женщин в СССР предваряет фото ( ИЛЛ 5 ), подписанное: «Женственности отпущено короткий срок в России, где у женщин в руках отбойные молотки, а не губная помада» [ Whitney 1954: 117] (15). Какой уж тут секс…

Дискурсивные практики «нормализации» сексуальных отношений интересны и тем, что позволяют проследить взаимосвязь и взаимообусловленность репрезентаций, во-первых, Своих и Чужих, во-вторых, Внешних и Внутренних Врагов. Семья «долгих пятидесятых» объявлялась хранительницей «естественных» ролей, но вместе с тем противопоставлялась «традиционной» викторианской семье с ее пуританизмом. Американцы должны сдерживать свою сексуальность в браке, где мужественные мужчины были бы под контролем сексуальных, покорных и умелых домохозяек [May 1988: 99]. Сексуальное сдерживание не означало сексуального подавления: жены в послевоенной Америке были сексуальными энтузиастками [May 1988: 102].

Напомним, что в более пуританские времена СССР обвиняется именно в падении нравов. В мифологии «коммунистического заговора» важное место занимала идея, согласно которой одним из приемов, позволяющих Москве вербовать сторонников среди молодых людей, являлась пропаганда сексуальной вседозволенности [см.: Sharp 2000: 102-103]. Более того, фундаменталистские течения американского антикоммунизма и позднее, в 60-е годы усматривали в начале сексуальной революции свидетельство коммунистического проникновения; например, А. Кинси обвиняли в том, что его известный доклад помогает коммунистам [см.: May 1988: 101]. Чего стоит хотя бы пассаж из журнала «Христианский антикоммунистический крестовый поход»:

Коммунисты не брезгуют никакими методами для достижения своих целей, сколь бы низкими они не были… Сталин приказал “разрушать мораль пропагандой разврата ( promiscuity ) и внедрением ее в сознание школьников и студентов, так же как и идеей партнерского брака… Для того, чтобы помочь воплотить эти идеи в жизнь, несколько лет назад сотни сексуальных преступников, извращенцев и проституток были помещены в один уединенный городок в Польше для того, чтобы фотографировать их оргии. Были сделаны тысячи снимков. Миллионы отпечатанных фотографий затем были отправлены по морю на корабле из Турции в Мобил, штат Алабама. Эти фотографии, или им подобные, сегодня отравляют умы несчетного количества юных американцев

[Christian Anti-communism Crusade 1965: 2].

Этот текст любопытен, помимо всего прочего, тем, что позволяет проиллюстрировать, как внешнеполитическая риторика служит орудием выстраивания символических границ и иерархий в собственном социуме. Партнерский брак, который в одних направлениях антикоммунизма использовался для демонстрации преимущества над советским семейным порядком, в других рассматривался в качестве свидетельства коммунистического проникновения. Репрезентации «красного кошмара» гендерных отношений в СССР становятся фактором конструирования гендерного порядка США в «долгие пятидесятые» (того самого, кстати, который подвиг Бетти Фридан на написание эпохальной «Мистики женственности»). Крестовый поход против коммунизма представлял собой часть дискурса «мистики женственности». «Ридерс Дайджест» указывал на противоестественность профессиональных достижений женщин в СССР – ведь это неизбежно ведет к утрате материнских качеств [ Sharp 2000: 101]. Очевидно, что упоминавшиеся выше сюжеты фильмов, в которых «красная» героиня всегда предпочитает любовь (то есть, приватное) верности стране, идеям (то есть публичному), был вместе с тем посланием Своим. Он весьма жестко указывал, чем должны заниматься «нормальные женщины»: женщина является, в первую очередь, женщиной, и лишь во вторую – гражданином своей страны.

Наконец – и это нам представляется принципиальным – обратим внимание на то, как политический и гендерный дискурс переплетаются, поддерживая и корректируя друг друга. С одной стороны, гегемонная американская маскулинность в качестве необходимого элемента включала в себя антикоммунизм. С другой стороны, гомофобия являлась частью идентификационных стратегий американизма этого периода. Достаточно подробно исследован вопрос о том, что пресловутая «охота за ведьмами» сенатора Дж. Маккарти ассоциировалась с борьбой не только против коммунизма, внешнего и внутреннего, но и против зачастую связываемого с ним гомосексуализма [May 1988: 94-95; De Hart 2001: 128; Tickner 2001: 55]. Гетеросексуальное же поведение, согласно общепринятым взглядам того времени, должно было иметь кульминацией брак, который рассматривался как доказательство «зрелости» и «ответственности». Э. Мэй отмечает, что мужья, особенно отцы, носили знак «семейного мужчины» как свидетельство и мужества, и патриотизма [ May 1988: 98]. Соответственно, к тем женщинам, которые не подчинялись идеалу семейной жизни, крестоносцы антикоммунизма относились с подозрением: самостоятельные американки в каком-то смысле не американки ( Un – American ) [May 1988: 19]. Быть домашними означало для женщин выполнять национальный долг [May 1988: 102].

Подведем итоги. Гендерный дискурс явился одним из орудий Холодной войны, выполняя важную функцию в процессе инаковизации СССР: девиация социальная была представлена и как девиация гендерная. Репрезентации советской семьи стали одной из важных составляющих конструирования «красной опасности». Вместе с тем они служили способом поддержания и корректировки гендерных отношений в самом американском обществе; среди ресурсов создания толерантных моделей семейного поведения – дискурс международных отношений, что следует принимать во внимание при анализе, например, отношений в современной семье.

Данная статья является продолжением нашего исследования о репрезентациях американской семьи в советской пропаганде Холодной войны [Рябов 2004 a ]. Компаративный анализ – это задача отдельной работы; пока же хотелось лишь отметить ряд общих и специфических черт пропагандистского дискурса двух супердержав. Тезис о «зеркальности» образов врага в пропаганде СССР и США появился еще в 60-х годах [см.: Frank 1967: 26]. Нам представляется, что корректнее было бы говорить об их изоморфности, или, скажем, структурно-функциональном сходстве. Пропаганда с обеих сторон стремилась представить гендерный порядок Врага № 1, во-первых, как диаметрально противоположный собственному, во-вторых, как противоестественный, противный человеческой природе, в-третьих, как закономерное и неизбежное порождение противоестественного социально-политического порядка.

Холодная война представляла собой, помимо соперничества сверхдержав, множество поединков за определение маскулинности и феминности [ Enloe 1993: 18-19] – этот тезис Синтии Энлоэ, автора одной из первых работ, посвященной проблеме гендерных аспектов послевоенной конфронтации, представляется очень точным. (16) Действительно, гендерный дискурс был полем жесткой борьбы, когда аудитории навязывались представления о том, какие модели мужского и женского поведения являются эталонными. Сражения велись за сами критерии оценок; обе стороны стремились поместить образ врага в знакомую и привычную для аудитории систему нравственно-политических координат, придавая одним аспектам семейной жизни чрезмерное значение, в то время как другие замалчивались или искажались.

Разумеется, необходимо принимать во внимание гетерогенность дискурса Холодной войны. Антикоммунизм – основа консенсуса политического истэблишмента в США, внутри которого, однако, велась упорная борьба, и «красная угроза» была в ней серьезным фактором. Скажем, сторонники политики «Нового курса» Ф. Рузвельта или Демократическая партия в целом обвинялись в социалистических или коллективистских тенденциях, что позиционировалась как угроза национальной безопасности, родственная коммунизму. Говоря о гетерогенности дискурса Холодной войны, было бы нелепо отрицать, что в США была большая, чем в СССР возможность выражения альтернативных точек зрения на Врага № 1. Нам встретилось немало работ американских или иностранных авторов, изданных в эти годы в США, которые предлагали значительно более доброжелательную картину семейных отношений в СССР.

Наконец, несколько слов об актуальности исследований Холодной войны, которая гораздо ближе к нам, чем это иногда представляется. Дело не только в том, что современные события, будь то 11 Сентября или «оранжевые революции», без учета наследия Холодной войны не могут быть поняты адекватно. Продолжают быть удивительно востребованными многие составляющие пропаганды того периода, в том числе ее гендерного дискурса. С одной стороны, та критика создаваемой новым мировым порядком системы гендерных отношений, которая является частью современного антиамериканизма/ антиглобализма, обнаруживает значительное сходство с пропагандой Холодной войны. С другой, восприятие России на Западе во многом определяется теми дискурсивными практиками, которые формировали образ «красного кошмара» (17).

Библиографический список

1. Иванян Э.А. (1991) Белый дом и пресса: от Джорджа Вашингтона до Джорджа Буша. М.;
2. Рихтер Д. (1997) Идеологии о роли женщины в обществе в США и России в период «холодной войны» // Женщина в российском обществе. 1997. № 3;
3. Рябов О.В. (2001) «Матушка-Русь»: Опыт гендерного анализа поисков национальной идентичности России в отечественной и западной историософии. М;
4. Рябов О.В (2003). Нация и гендер в визуальных репрезентациях военной пропаганды // http://www.ivanovo.ac.ru/alumni/olegria/warposters.htm;
5. Рябов О.В. (2004 a ) «Их нравы»: Американская семья в зеркале советской пропаганды «холодной войны» // Семейные узы: Модели для сборки. Сост. и ред. С. Ушакин. М. Кн. 2; С. 173-187.
6. Рябов О.В. (2004 b ) Межкультурная интолерантность: гендерный аспект // Культурные практики толерантности в речевой коммуникации. Отв. ред. Н.А.Купина и О. А. Михайлова. Екатеринбург. C . 165-179
7. Ющенко М.Д. (1980) Критика буржуазно-реформистских измышлений по вопросам семьи и брака в социалистическом обществе // Вопросы общественных наук. Вып. 44. Критика буржуазных и ревизионистских концепций в курсе научного коммунизма. Киев. С . 121-122;
8. Aho J.A. (1994) This thing of darkness: A sociology of the enemy. Seattle;
9. Bourdieu P. (1998) Practical reason: On the theory of action. Stanford;
10. Barson M., Heller S. (2001) Red Scared!: The Commie Menace in Propaganda and Popular Culture. San Francisco ;
11. Burton H.R. (1930) Communism : An instrumentality of red menace directed against God and civilization with the ultimate object of world revolution . Washington ;
12. Chapman C., Sayle M. (1968) August 21st; the rape of Czechoslovakia . Philadelphia ;
13. Christian Anti-communism Crusade (1965). Vol. 5. № 9. Long Beach , Calif. ;
14. Clark S. (2000) Cold warriors: Manliness on trial in the rhetoric of the West. Carbondale ;
15. Cohn C. (1993) Wars, Wimps, and Women: Talking Gender and Thinking War // Gendering War Talk. Cooke M., Woollacott A. (eds.). Princeton ;
16. Costigliola F. (1997) ‘Unceasing Pressure for Penetration’: Gender, Pathology, and Emotion in George Kennan’s Formation of the Cold War // Journal of American History, Vol. 83 (March 1997). P. 1309-1339.
17. Dalby S. (1988) Geopolitical Discourse: The Soviet Union as Other // Alternatives: Social Transformation and Humane Governance. 1988. № 13(4). С . 415-442.
18. Dalby S. (1990) Creating the Second Cold War: The Discourse of Politics. London , New York ;
19. De Hart J. S. (2001) Containment at home: Gender, sexuality, and national identity in Cold War America // Rethinking Cold War Culture. Kuznick P. J., Gilber J. (eds.). Washington ;
20. Dean R. D. (2001) Imperial brotherhood : Gender and the making of Cold War foreign policy. Amherst ;
21. Enloe C. H. (1993) The morning after: Sexual politics at the end of the Cold War. Berkeley ;
22. Frank J. D. (1967) The image of enemy // Sanity and survival: Psychological aspects of war and peace. New York ;
23. Friedman A. (2003) Sadists and Sissies: Anti-pornography Campaigns in Cold War America // Gender and History. 2003. Vol. 15 № 2. P. 201-227;
24. Gilmore E., Gilmore T. (1953) It’s Great To Be Home // Look. 1953.October 6;
25. Goldstein J.S. (2001) War and gender: How gender shapes the war system and vice versa. Cambridge ;
26. Harle V. (2000) The enemy with a thousand faces: The tradition of the Other in Western political thought and history. Westport ;
27. Hendershot C. (2003). Anti-communism and popular culture in mid-century America . Jefferson ;
28. Hendershot C. (2001). I was a Cold War monster: Horror films, eroticism, and the Cold War imagination . Bowling Green ;
29. Hooper Ch. (2001) Manly states: Masculinities, international relations, and gender politics. New York ;
30. Is This Madame Malenkov? (1953) // Look. 1953. November 17;
31. Jeffords S. (1994) Hard Bodies: Hollywood Masculinity in the Reagan Era. New Brunswick ;
32. Jenkins R. (1996) Social Identity. London ; New York ;
33. Johnson E. (1948) We’re All In It. New York ;
34. Keen S. (1986) Faces of the enemy: Reflections of the hostile imagination. San Francisco ;
35. Ketchum R.M., ed. (1955) What is Communism? New York ;
36. Kirk A. (1952) The People in Russia // Look. 1952. April 22.
37. May E. T. (1988) Homeward bound: American families in the Cold War era. New York ;
38. Mehnert K. (1961) The anatomy of Soviet man. London ;
39. Oakes G. (1999) The Family under Nuclear Attack: American Civil Defense Propaganda in the 1950s // Cold-War propaganda in the 1950s. Ed. by Rawnsley G. D. Houndmills, Basingstoke, Hampshire; New York ;
40. Paret P., Lewis B.I., Paret P. (1992) Persuasive Images: Posters of War and Revolution from the Hoover Institution Archives. Princeton , N.J;
41. Quisling V. (1931) Russia and Ourselves. London ;
42. Ray C. (1952) Inside Russia : They Never Had It So Good (Look 1952 December 2);
43. Riabova T., Riabov O. (2002) “U nas seksa net”: Gender, Identity, and Anticommunist Discourse in Russia // State, Politics, and Society: Issues and Problems within Post-Soviet Development. Ed . by A. Markarov. Iowa City ;
44. Rieber R.W., Kelly R.J. (1991) Substance and Shadow: Images of the Enemy // Psychology of war and peace: The image of the enemy. Ed. by R.W. Rieber. New York ;
45. Rogin M. P. (1987) ‘Ronald Reagan’, the Movie: and Other Episodes in Political Demonology. Berkeley ;
46. Rosten L. (1951) How the Politburo Thinks // Look. 1951. March 13;
47. Sharp J.P. (2000) Condensing the Cold War: Reader’s digest and American identity. Minneapolis ;
48. Stafford P. (1967) Sexual behavior in the Communist world: An eyewitness report of life, love, and the human condition behind the Iron Curtain. New York ;
49. Swerling A. (1968) The rape of Czechoslovakia : B eing two weeks of cohabitation with her Soviet allies , August-September 1968. Cambridge ;
50. The Face of Moscow // Look. 1953. November 3;
51. The Girls of Russia and the Iron Curtain Countries (1964) // Playboy. 1964. March;
52. Tickner J. A. (2001) Gendering world politics: Issues and approaches in the post-Cold War era. New York ;
53. Whitney J. (1954) Women: Russia ‘s Seconds Class Citizens // Look, 1954, November 30.

Список иллюстраций

1. Кадр из фильма « Красный кошмар » (Red Nightmare) (Warner Bros., U.S. Dept. of Defense, 1962);
2. “Even if we are superwoman, I still wish we had fun like Americans” // Independent Woman: The Magazine of National Federation of Business. 1954, January. C. 40;
3. «El Comunismo destruye la familia» [ Paret, Lewis, Paret 1992: 138].
4. Фотография [Ketchum 1955: 170].
5. Фотография [ Whitney 1954: 25]

Примечания

1. Исследование, результаты которого изложены в настоящей статье, осуществлялось при поддержке Программы исследовательских стипендий Корпорации Карнеги в Нью-Йорке, администрируемой Национальным Советом евразийских и восточноевропейских исследований, Вашингтон, США (NCEEER). Точка зрения, отраженная в данной публикации, принадлежит ее автору и может не совпадать с точкой зрения Корпорации Карнеги и Национального Совета евразийских и восточноевропейских исследований.
2. Заслуживает упоминания еще одно объяснение ценности семьи в американской пропаганде этого периода. Одним из факторов успеха в Третьей мировой войне считались возможности выживания после ядерного удара, что, в свою очередь, во многом зависело от организации гражданской обороны в рамках одной отдельно взятой семьи, одного дома; семья, таким образом, становилась тактической единицей боевых действий новой эпохи. Ведение домашнего хозяйства, которое раньше было чисто семейной обязанностью, становится гражданским долгом; патриотизм, который теперь оказывается связанным с поддержанием дома в готовности к ядерному удару, превращается в семейную ценность [ Oakes 1999: 72].
3. Long Fifties – данный термин используется для обозначения периода 1946-1963.
4. О различных способах «символического насилия» над Врагом в гендерном дискурсе см.: Cohn 1993: 238; Hooper 2001; Goldstein 2001:356-362.
5. Так, по одной версии, советская женщина совместила в себе сильные стороны обеих эпох (и до-, и послереволюционной) — в то время как советский мужчина унаследовал только их слабые стороны [см.: Mehnert 1961: 57].
6. Обратим внимание на ориенталистский подтекст репрезентаций разделения труда в СССР – Э. Джонсон, президент Торговой палаты США, полагает, что русские женщины, как женщины во всех недоразвитых странах, всегда выполняли самую тяжелую работу; это никак не связано с коммунизмом [ Johnson 1948: 60-61; курсив наш. – О.Р .; см. также: May 1988: 19].
7. При этом сообщается, что «за небольшим исключением, женщины устранены от управленческих или административных должностей, от работы в важных партийных и государственных органах; карьера в медицине, юриспруденции и иностранной службе ограничена» [ Ketchum 1955: 179].
8. См. об этом: May 1988: 98. Выразительнейший пример визуализации подобных тенденций – карикатура «Зависть к ракете» ( Missile Envy ) [ Keen 1986: 161].
9. И в исследуемый нами период фильм оставался эффективным оружием в идеологической борьбе; так, ЦРУ широко распространяло его перед всеобщими выборами в Италии в 1948 году [Рихтер 1997: 39]. Заметим, что за несколько лет до «Ниночки» вышел фильм Г. Александрова «Цирк» (1936), в котором также отдавалась дань этому желанию представить Врага в женском облике.
10. Вершиной этой тенденции, пожалуй, стал материал журнала «Плэйбой» под названием «Девушки России и других стран Железного занавеса», представлявший «иллюстрированные свидетельства того, что женская красота не знает политических границ» [ Girls of Russia 1964:104]. Из этого номера американские мужчины должны узнать, как их ждут за Железным занавесом [ Girls of Russia 1964: 136].
11. Отметим еще один прием гипермаскулинизации коммунистического Врага – сравнение его с машиной. Этот прием используется для дегуманизации противника достаточно широко [ Keen 1982: 24-26], но в антикоммунистическом дискурсе имел особый смысл. Тотальный контроль над сознанием приводит к тому, что у людей коммунистического строя отсутствует все человеческое, включая эмоции [например, Rosten 1951: 33] . Заметим, что вера в способность «красных» контролировать сознание людей, превращать их в зомби – важная составляющая демонологии Холодной войны, получившая отражение, например, в фильмах «Кандидат от Манчжурии» ( The Manchurian Candidate , 1962) и «Реактивный пилот».
12. Заметим, что этот анекдот, впервые появившийся в XVI веке в сочинениях С. Герберштейна, с тех пор охотно приводят многие западные авторы для объяснения гендерного порядка в России; западные СМИ продолжают привлекать его и по сей день.
13. В частности, в 50-е годы были экранизированы «1984» и «Ферма животных» Дж. Оруэлла .
14. Один из официальных документов требует: «Членам партии, которые собираются в ближайшее время выходить замуж, настоятельно рекомендуется сопровождать ухаживания пропагандой идеалов партии среди своих избранников» [ Ketchum 1955: 179].
15. Femininity gets short shrift in Russia , where women wield drills, not lipsticks.
16. Заметим, что такое соперничество велось в самых разнообразных формах и на самых различных уровнях. Например, в этой перспективе кукла Барби, символизирующая американскую женственность, олицетворяющая ценности американской семьи, может рассматриваться как оружие Холодной войны [ De Hart 2001: 127].
17. Например, почти все фильмы, упоминавшиеся в этой статье (и многие другие, составляющие «золотой фонд» голливудской кинематографии Холодной войны), не сходят с экранов телевизоров США и по сей день (см., например: www. turnerclassicmovies.com ).

Межкультурное понимание предполагает особый вариант позиционирования себя в межкультурном дискурсе, специфический способ отношения к Своим и Чужим. Коммуникативная успешность современного диалога культур в значительной степени определяется тем, в какой мере будут реализованы ресурсы толерантности. Одним из аспектов исследования проблем толерантности является анализ закономерностей образа врага. Нам представляется наиболее точным понимание толерантности как “терпимости к “другому”, “иному” при отсутствии враждебности или отрицательного отношения к “чужому”" [Михайлова 2003: 105]. Как же в межкультурном дискурсе Другой превращается в Чужого в его крайней форме, форме Врага?
Мы разделяем точку зрения, согласно которой образ врага может быть рассмотрен как социальный конструкт [Aho 1994], определяемый не только реальными качествами соперничающей стороны, но и его функциями: во-первых, поддерживать идентичность социального субъекта, отделяя Чужих от Своих; во-вторых, доказать собственное превосходство (военное, нравственное, наконец, эстетическое) и тем самым способствовать победе над Врагом; в-третьих, упрочить внутренний порядок и провести символические границы в собственном социуме. Отмеченные функции этого образа обусловливают редукцию и референцию составляющих его черт. Враг должен порождать чувство опасности, вызывать убежденность в моральной правоте Своих и неправоте Чужих. Гнев, отвращение, безжалостность – еще один “кластер” чувств, который призван вызывать образ врага; они связаны с использованием такого пропагандистского приема, как дегуманизация Врага. Наконец, Враг должен быть изображен достаточно слабым и комичным, чтобы Своих не покидала уверенность в том, что их победа неизбежна [Frank 1967; Keen 1986; Rieber, Kelly 1991; Harle 2000]. 
Образ врага создается при помощи самых разнообразных видов дискурса, среди которых гендерный дискурс, на наш взгляд, является одним из достаточно значимых. Задача данного исследования заключается в попытке ответа на вопрос: как и почему гендерный дискурс используется в конструировании образа врага. Нам представляется уместным прежде всего уточнить основные понятия и теоретические подходы исследования; затем определить сущность, причины и формы включения гендерных образов, символов, метафор в образ врага; далее – остановиться на вопросе о гендеризации образа врага в межкультурном дискурсе; и наконец, проиллюстрировать отмеченные закономерности опытом культурного диалога России и Запада.

Исследования толерантности непосредственно связаны с проблемой Своих и Чужих (см.: [Михайлова 2003: 105]). Как известно, отношение между Своими и Чужими лежит в основе коллективной идентичности (см.: [Harle 2000]). Мы определяем коллективную идентичность как формирующееся на основе общности интересов и ценностей состояние групповой солидарности, включающее коллективный (осознание и переживание группой своей целостности и тождественности) и индивидуальный (осознание и переживание индивидами своей принадлежности к группе) уровни [Курнаева, Рябов 2004]. На наш взгляд, при исследовании феномена коллективной идентичности следует принимать во внимание три его характеристики: референтность, контекстуальность и гетерогенность.

Говоря о референтности (2) коллективной идентичности, мы имеем в виду, что репрезентации Своих и Чужих обусловливают друг друга.
Другой важной чертой коллективной идентичности является контекстуальность. Нам представляются эвристичными идеи, высказываемые в рамках инструменталистского и конструктивистского направлений социально-гуманитарного знания: коллективная идентичность содержит элемент ситуативности, подвижности. Стратегии социального творчества определяют изменчивость приписываемых Своим и Чужим черт; неизменными остаются лишь ее функции.

Наконец, необходимо принимать во внимание гетерогенность коллективной идентичности. Каждая общность конституируется при помощи эталонного образца (в наибольшей степени воплощающего ее специфические черты), который и продуцирует иерархии и асимметрии внутри социума – иными словами, социум состоит из “более Своих” и “менее Своих” (скажем, “более русских” и “менее русских”); при этом наименее Свои воспринимаются в качестве внутренних Чужих, внутренних Врагов. Необходимо принимать во внимание, что репрезентации внутренних и внешних Врагов, как правило, взаимообусловлены. Нередко внешний Враг “изобретается” для того, чтобы маркировать определенные социальные и политические группы как Врагов внутренних. Кроме того, следует учитывать, что коллективная идентичность существует как процесс конкуренции различных дискурсов, соревнующихся между собой за определение Своих и Чужих, “наших” и “не-наших”, и, соответственно, за определение нормы и девиации. Например, русскость представляет собой поле конкурирующих дискурсов, и мы можем наблюдать множество самых разнообразных, порой взаимоисключающих, интерпретаций того, что такое Россия и что означает быть русским. Очевидно, каждая из интерпретаций содержит собственные эталон и антиэталон, специфический взгляд на инаковость и “нашесть”, особые варианты проведения символических границ между Своими и Чужими. Такой эталон формируется при помощи различных характеристик, в том числе и гендерных.

Мы понимаем гендер как систему отношений, которая делит множество “люди” на два подмножества – “мужчины” и “женщины”. Вместе с тем гендер принимает участие в создании картины мира в целом и упорядочивает организацию социальных отношений не только между полами, но и между другими социальными группами (нациями, классами, культурами), а также между человечеством и природой. Поле гендерного дискурса коллективной идентичности формируют суждения о гендерном порядке Своих и Чужих, об идеалах мужественности и женственности, отношениях между полами, положении женщины, особенностях сексуального поведения, семейных устоях. Переплетаясь с другими видами дискурса (национальным, военным, политическим, межкультурным и др.), он испытывает их влияние и, в свою очередь, определяет их [Cohn 1993: 228]. Как и почему происходит подобное переплетение?

Во-первых, следует принимать во внимание отмеченную роль гендерного дискурса как маркера, механизма включения/исключения, конструирующего символические границы между сообществами. Таким образом, наряду с прочими идентификаторами, гендерный дискурс отделяет Своих от Чужих и определяет первое как норму и второе – как девиацию. Иными словами, Свои мужчины – самые мужественные в мире, Свои женщины – самые женственные, и так далее.
Другим фактором, позволяющим рассматривать гендер за пределами собственно отношений полов, является гендерная метафоризация. При этом иерархия мужественности и женственности как ценностей оказывает влияние на иерархию социальных субъектов (наций, классов, политических институтов), маркировка которых как женственных или мужественных влечет за собой атрибутирование им соответствующих качеств и соответствующего символического капитала. Таким образом, при помощи гендерного дискурса утверждаются и подтверждаются отношения неравенства и контроля. Причем, как показывает К. Кон, подобная маркировка представляет собой также средство формирования новых значений и оценок: манифестация таких, например, качеств, как способность абстрактно мыслить, умение быть беспристрастным, привычка апеллировать к разуму, а не к чувствам, является одновременно демонстрацией маскулинности, что, в свою очередь, означает быть в привилегированной позиции в гендерном дискурсе (см.: [Cohn 1993: 229]). Это дает нам основания интерпретировать гендерную метафоризацию в качестве формы “символического насилия” [Bourdieu 1998: 103]. На наш взгляд, допустимо выделять такую функцию гендерной метафоризации, как установление и поддержание властных отношений – наряду, скажем, с когнитивной или художественной функциями. Трактовка феминного в качестве девиантного, нуждающегося в контроле, определяет доминирующую тенденцию гендерной метафоризации: маскулинизация Своих и феминизация Чужих – обычный прием внутри- и внешнеполитической борьбы (3).

Таким образом, в самой оппозиции “мужское – женское” заключена возможность использовать гендерный дискурс для четкой маркировки границы между Своими и Чужими и для продуцирования отношений неравенства и контроля. Другой причиной востребованности гендерного дискурса в идентификационных стратегиях является кажущаяся “естественность” эталонов мужественности и женственности: эссенциализация, которая содержится в гендерных концептах, переносится, например, на обоснование сущностного и потому неустранимого характера противоречий между враждующими социальными субъектами. Наконец, особый эмоциональный заряд обусловлен тем, что отношения между полами, иерархия полов воспринимаются обыденным сознанием как едва ли не наиболее очевидный и понятный, а потому легитимный и не подлежащий рефлексии пласт человеческой культуры (см.: [Blom 2000]).

В исследованиях последних лет отмеченные закономерности подтверждаются на материале различных типов дискурса: социального, политического, военного, национального (см., например: [Cohn 1993; McClintock 1995; Рябова 2000; Рябов 2001; Goldstein 2001]). Анализ межкультурного дискурса (4) также показывает роль гендерных метафор, образов, символов в установлении границ и продуцировании иерархий как между культурами, так и внутри них.

Проиллюстрируем функцию гендерного дискурса “разделять и оценивать” материалами пропаганды периода “холодной войны”. Как известно, “холодная война” воспринималась по обе стороны “железного занавеса” не только как борьба двух социально-политических систем, но и как дуэль двух сверхдержав, СССР и США. Разделение мира между двумя полюсами продуцировало манихейское мироощущение, в котором каждый для другого был Врагом номер один. Сама идентичность Америки с середины 40-х гг. в значительной степени определялась ее ролью последнего оплота в борьбе с “мировым злом”: противостояние коммунистической России рассматривалось как главная историческая миссия [Sharp 2000: 73]. Быть “хорошим американцем” означало отличаться от “коммунистов” во всех отношениях, включая и гендерное. Девиантность гендерного порядка Врага изображалась при помощи различных приемов. Одной из ведущих в американском антикоммунизме, на наш взгляд, была тема “отсутствия секса” в СССР; так, одна из статей в “Ридерс дайджест” за 1982 г. была озаглавлена “Top Secret: Is There Sex in Russia?” [Там же: 133]. Ненормальность отношений между женщинами и мужчинами в СССР, равно как советские мужественность и женственность, – эти положения широко использовались в пропаганде [Там же: 101, 119]. Согласно указанному исследованию, в образах советских женщин подчеркивались как трудолюбие и покорность, так и отсутствие грации и “кокетства” [Там же: 101]. Еще вышедший в конце тридцатых годов фильм “Ниночка” с Гретой Гарбо в главной роли строился вокруг шаржированного изображения советской маскулинности, противопоставленной маскулинности западной, благодаря которой партийный функционер Нина Якушева и смогла снова стать “нормальной женщиной”.

Советская пропаганда также основывалась на контрасте Своих и Чужих; последние олицетворяли прошлое, реакцию, историческую обреченность, войну, эксплуатацию, бесчеловечность. В советской идентичности образ “капиталистического окружения” всегда играл первостепенную роль: Враг многолик, он везде. Основным Чужим в годы “холодной войны” и стал “американский империализм”. В гендерном дискурсе активно использовалось конструирование образа врага. Своеобразный кинематографический “наш ответ Чемберлену” представляет собой фильм Г. Александрова “Цирк”, также созданный еще в предвоенные годы. Параллели с “Ниночкой” достаточно очевидны. Если в начале фильма Мэрион Диксон, героиня Любови Орловой, изображена подчеркнуто сексапильной (говорят, Л. Берия, первый раз увидев картину, даже обещал наказать режиссера за “порнографию”), то в заключительных кадрах фильма она – воплощение женского и человеческого достоинства в соответствии с представлениями советской идеологии. Это достоинство ей помогли обрести не только советский строй (И никто на свете не умеет / Лучше нас смеяться и любить), но и советская маскулинность. Советский мужчина Иван Мартынов, роль которого исполнял С. Столяров, помогает ей “стать человеком”.
Активно используется в межкультурном дискурсе и гендерная метафоризация. Анализ этого процесса позволяет наблюдать отмеченную тенденцию маскулинизации Своих и феминизации Чужих. Вместе с тем, на наш взгляд, названные стратегии гендерного дискурса можно постулировать лишь в том случае, если мы рассматриваем некую идеальную модель взаимодействия двух равных культур. Такая модель основана на допущении: диалог культур обогащает участников в равной степени, а участники межкультурной коммуникации чистосердечно стремятся повысить свою языковую и культурную компетентность. Однако если рассматривать сложившиеся в современном мире межкультурные отношения, то станет очевидно, что некоторые культуры “равнее других”. Определенная “асимметричность” развития различных культур породила тот феномен, который, на наш взгляд, лучше всего отражен в названии известной работы С. Холла “Запад и Все Остальное: Дискурс и власть” [Hall 1992]. Согласно перспективе коммуникация между культурами может и должна быть интерпретирована и как создание форм культурного доминирования.
Характер взаимодействия между культурами в современную эпоху стал предметом анализа в постколониальных исследованиях, время появления которых обычно возводят к публикации труда Э. Саида “Ориентализм” [Said 1978]. В этой работе был предложен новый способ концептуализации истории отношений между Востоком и Западом, а именно: ориентализм есть дискурс эпохи Модерности, в котором знания Запада о Востоке связаны с доминированием над последним. Используя идею М. Фуко о невозможности неангажированного знания, о том, что все формы знания есть производство власти (конституирование чего-то или кого-то как объекта знания предполагает узурпацию власти над ним), Э. Саид исследовал импликации западной конструкции Востока как объекта знания в период колониального владычества. По оценке Э. Саида, репрезентации Востока, производимые данным дискурсом, никогда не представляли собой просто отражение реальности (истинное или ложное), но были востребованы с тем, чтобы определить природу Востока и восточного как низшую и отличную от Запада, во-первых, и легитимировать западное управление им, во-вторых [Lewis 1996: 23].
Ключевые элементы ориентализма можно представить следующим образом. Ориентализм включает в себя убеждение, что Запад способен понимать Восток, представлять его интересы и управлять им лучше, чем это делает или мог бы сделать сам Восток [Lewis 1996: 16]. Запад при этом трактуется в качестве универсального референта: есть только одна модель, все остальное репрезентируется как девиация. При такой перспективе Восток оценивается в терминах “отсталости” и “недоразвитости”; настоящее же Востока – это прошлое Запада. Среди тех функций, которые фактически выполняет ориентализм, отметим, во-первых, его роль в конструировании идентичности Запада. “Запад” есть отрицание “восточности”; внутренние Чужие Запада, напротив, подвергаются ориентализации. Помимо прямого отождествления этих социальных групп с восточными “дикарями”, им приписываются те же лень, чувственность, иррациональность, хаос, недостаток самоконтроля и др. [Hall 1992: 280]. Скажем, так в британской прессе XIX века портретировались ирландцы [Pickering 2001: 142-144]. Во-вторых, ориентализм помогает установить и поддерживать власть над Востоком за счет репрезентации данной культуры как низшей и неспособной к самоуправлению. Необходимо отметить, что образ Другого амбивалентен по своей сущности [Bhabha 1994: 66; Pickering 2001: 40]: экзотический Восток очаровывал, вызывал восхищение; особенно это отразилось в романтизме. Но “хорошая” сторона стереотипа Другого неразрывно связана с его “плохой” стороной, а “благородный дикарь” всегда может быть обращен в “неблагородного” [Hall 1992: 309].

Вопрос о гендерных аспектах ориентализма был поставлен уже в труде Э. Саида. Автор показал, что отношения между западным человеком и Востоком сексуализированы и гендеризированы: homo occidentalis представлен как мужчина, в то время как для репрезентации восточности используется метафора женственности. Дальнейшие исследования показали, сколь значительна роль гендера в ориентализме. Восток ассоциируется с чувственностью, желанием, сексуальным обещанием, приглашением к проникновению и оплодотворению [Lewis 1996: 5]. К примеру, феминизация Индии и индийских мужчин – одна из дискурсивных стратегий британского колониализма [Krishnaswamy 1998: 35].
Отмеченные функции ориентализма реализуют себя и в гендерном дискурсе. Во-первых, это “натурализация” и легитимация колониализма. Репрезентации индийской культуры как женственной используются для объяснения и оправдания того, что Индия находится под британским управлением [Kennedy 2000: 23]. Метафора брака между британской мужественностью и индийской женственностью служит также “облагораживанию” образа колониального владычества, и истинные интересы британского империализма обретают необходимую респектабельность [Kennedy 2000: 35]. Во-вторых, феминизация Востока конструирует гендерную идентичность Запада – как абсолютно маскулинной культуры: сильной, рациональной, организованной, построенной на принципах права и индивидуализма. Ориентализм, следовательно, определяет гендерные отношения в самой метрополии [Lewis 1996: 14]. Так, сама мужественность эталонного образца британского джентльмена была бы невозможна не только без идеала леди – но и без феминизированной маскулинности, например, бенгальских мужчин.

Вместе с тем в постколониальной теории эта схема гендерной маркировки Своих и Чужих в межкультурном дискурсе была дополнена рядом положений. Прежде всего в “феминизме Третьего мира” (развивающемся в интенсивном диалоге с постколониальными исследованиями) был поставлен вопрос о том, что представления о патриархате, сформулированные в либеральном феминизме, отражают лишь перспективу “белой женщины среднего класса” западного мира [Mohanty 1997: 56; Constituting... 2001: 19]. Между тем им присваивается статус универсальных, а все прочие подходы в таком “режиме правды” маргинализируются. Это фактически означает “дискурсивную колонизацию” западными феминистками бытия женщин не-западных стран. По оценке Э. МакКлинток, западно-центристский феминизм объявил гендерный конфликт приоритетней всякого другого [McClintock 1995: 7], игнорируя взаимоотношения между гендером, классом и расой. Подобный “пангендеризм” фактически затушевывает другие виды неравенств и асимметрий современного мира, хотя в эксплуатации женщин “периферии” женщины “центра” принимают участие не меньшее, чем мужчины “периферии”. Подобная интерпретация андроцентризма и патриархата позволяет выделить следующие характеристики саморепрезентации западных женщин: образованные, современные, обладающие свободой принимать собственные решения и контролирующие свои тела и свою сексуальность [Mohanty 1997: 56]. Таким образом, этот вариант феминизма выполняет все те же функции ориентализма: определяя иерархию феминностей, Запад снова (пусть своим только “женским лицом”) выступает в качестве всеобщего референта. Есть лишь один универсальный критерий того, какими должны быть гендерные отношения в обществе, – и кто этому критерию соответствует в наибольшей степени, догадаться несложно.

Что же предлагается взамен? Во-первых, должна быть принята во внимание вариативность представлений о маскулинности и феминности в различных культурах. Критикуя эссенциализацию культурных различий и соглашаясь с тем, что они не только отражаются в дискурсе, но и конструируются в нем [Constituting... 2001; Scollon, Scollon 2001], необходимо в то же время учитывать определенную преемственность в развитии культур. Культуры – подобно тому как они различаются в производстве материальных благ, природных условиях, религиозных и политических традициях, языке – различаются и в гендерных характеристиках, интерпретируя содержание гендерных концептов на свой собственный манер. Так, очевидно, что гендерная метафоризация в русской культурной традиции обладает спецификой, обусловленной национальными чертами образов мужского и женского начал [Рябов 1999]. В интерпретации мужественности и женственности каждой культурой, помимо общечеловеческих черт, есть и специфические, присущие именно данной культурной традиции. Так, в европоцентристском дискурсе жертвенность маркировалась как феминная и, плохо согласовываясь с принципом “заботы о себе”, расценивалась как девиация; в индийской же культуре ценность философии самоотрицания, напротив, была очень высока и принята как в женском, так и в мужском идеалах [Blom 2000: 10]. Другими словами, в зависимости от системы ценностей, господствующей в культуре, оценка мужественности и женственности будет различной – соответственно, и гендерная метафоризация носит различный характер.

Во-вторых, необходимо учитывать “инструментальный”, ситуативный, подвижный характер представлений о мужском и женском, их контекстуальную обусловленность [Connell 2000: 10]. Не только оценочная, но и содержательная сторона гендерных концептов может меняться. Так, помимо отождествления феминного с подчиненным, уязвимым, страдающим, следует принимать во внимание все многообразие смыслов, заключенных в данном концепте, равно как и в картине взаимодействия двух начал. Гибкость гендерных представлений заметна, например, в военном дискурсе Первой мировой войны, когда образы Своих и Чужих подвергались и феминизации, и маскулинизации – в зависимости от целей пропаганды. В репрезентациях собственной страны использовались не только мужские, но и женские фигуры, призванные символизировать и беззащитность, и моральную чистоту, и человечность, и силу. Скажем, очевидное техническое превосходство Германии вынуждало русскую пропаганду интерпретировать отсталость России как преимущество, как свидетельство духовности и “человечности” русской культуры, и уповать на таинственную “примордиальную” женскую силу и покровительство матери-земли [Рябов 2003]. Другой пример: оппозиция “телесность – духовность”, несущая в себе достаточно определенную гендерную маркировку, занимает важное место в ориентализме [Said 1978: 5]; в ориентализме же США Америка была представлена мускулистым, атлетическим, “империалистическим” телом, в то время как Индия репрезентировалась как духовное начало [Schueller 1998: 5-6]. При этом Колумбия – женский символ Америки – ассоциировалась с активностью, властью, мощью, стремлением к экспансии – то есть с такими качествами, которые традиционно кодируются как мужские [Schueller 1998: 12].

В-третьих, следует принимать во внимание, что гендер – это все множество отношений, вытекающих из деления людей на два класса по признаку биологического пола; то есть отношения между мужчинами, связанными с их принадлежностью к данному подмножеству, также являются гендерными – равно как и отношения между женщинами, обусловленные тем, что они женщины. В связи с этим большое значение имеет тезис о множественной маскулинности: маскулинность не есть нечто гомогенное и единое. В гендерном дискурсе идет борьба ее различных типов; эти различия определяются классом, расой, этничностью, сексуальной ориентацией и другими факторами. Идея дискретного характера маскулинности позволила сформулировать тезис об иерархии типов маскулинности – гегемонной и подчиненных, маргинализируемых [Connell 2000; Connell 1995]. Например, в британском гендерном дискурсе колониальных времен храбрость – это характеристика не просто мужчины, но белого мужчины; трусость же ассоциируется не только с женщинами, но и с цветными мужчинами [Blom 2000: 10]. Еще одно положение “мужских исследований” представляется весьма эвристичным: гегемонная маскулинность далеко не всегда включaет в себя маскулинные качествa в “экстремальной” степени развития [Niva 1998]. Другими словами, отнюдь не во всех случаях маскулинность Терминатора (как стопроцентно рационального, организованного, не склонного к эмоциям, сильного, бесстрашного) будет являться доминирующей. Отмеченные факторы оказывают влияние и на гендерный дискурс. В антииракском дискурсе последних десяти лет Саддам Хуссейн был представлен в качестве “гипермачо”, что, помимо прочего, подчеркивало его “отсталость” на фоне новой, “прогрессивной”, маскулинности североамериканской культуры, где мужчины репрезентируются как одновременно “жесткие (“крутые”) и нежные” [Niva 1998]. Подобный прием играл не последнюю роль при освещении недавних афганских событий в американских медиа: талибов обвиняли в мизогинии и угнетении афганских женщин, которых благородные американские мужчины пришли освободить от “средневековой тирании”.

В-четвертых, должны быть учтены гибридные формы [Bhabha 1994] гендерной метафоризации, порожденные делением человечества на Запад и “Все Остальное”. Так, исследование Р. Кришнасвами посвящено феномену, названному автором “effeminism”. Автор показывает, что феминизированный образ мужчины Индии, призванный в британском колониальном дискурсе подчеркнуть неполноценность как самой Индии, так и индийской маскулинности, среди местного населения расценивался иначе. Это была скорее та форма индийской мужественности, которая, опираясь на устойчивые традиции индуизма с его андрогинным идеалом мужчины, была призвана стать реальной альтернативой британскому идеалу маскулинности – и тем самым “каждодневной формой сопротивления” [Krishnaswamy 1998: 8, 19, 42]. Этот феномен квалифицируется исследователем в терминах постколониальной теории как “культурная гибридность” и “колониальная мимикрия” [Krishnaswamy 1998: 9].

В заключение мы хотели бы предложить вариант интерпретации роли гендерного дискурса в репрезентациях отношений российской и “западной” культур. Чрезвычайно значимым для понимания характера этих репрезентаций является концепт “Матушка-Русь”, популярный как в России, так и на Западе [Рябов 2001]. На наш взгляд, феминизация России, отраженная в содержании данного концепта, может быть объяснена при помощи постколониальной теории. Дискурсивная формация, репрезентирующая Россию как “радикально Иное” Запада, обозначается нами как Russianism [Riabov 2004] и рассматривается как форма ориентализма. Сама идентичность Запада конструируется через исключение России, которая обозначает границу европейской цивилизации. Воспринимая Россию как периферию по отношению к Западу-центру (5), западные авторы не могли не приписывать России тех качеств, которые в бинарных оппозициях занимают место периферийное и потому традиционно маркируются как феминные. Таким образом, Россия была “обречена” называться “женственной”.

Инаковизация России определяется целым рядом факторов и в различные периоды истории была различной. С одной стороны, Russianism – это исторический феномен, связанный с эпохой модерности и с теми ценностями, на которых та была основана и которые требовалось отрицать в Другом. Так, именно с идеей цивилизации, родившейся в трудах философов эпохи Просвещения, связывается “изобретение” Восточной Европы в исследовании Л. Волфа [Wolff 1994]. Россия воспринимается как нечто отсталое, как то, что принадлежит прошлому. С другой стороны, целый ряд факторов, берущих начало в более ранних эпохах (см.: [Harle 2000: 70]), способствовал превращению России в Другого (а иногда и во Врага номер один). Необходимо сказать о роли этнического фактора в установлении идентификационных границ Запада: эта пограничная территория репрезентировалась как населенная славянами. Например, в годы “холодной войны” коммунизм (со всеми его не-западными коннотациями) выводился из “сущности славянства” [Wolff 1994]. Разделение христианства на западную и восточную ветви, взаимные обвинения в ереси обеих церквей также способствовали дискурсивному вытеснению православной России за пределы нормы под названием “Запад” [Harle 2000: 68-71]. Наконец, Россия представляла Восток в географическом, политическом, культурном, позднее идеологическом смыслах, – что стало основной формой ее инаковизации. Обогащение ориентализма новыми красками в годы противостояния двух сверхдержав отметил Э. Саид: в геополитическом лексиконе времен “холодной войны” Восток обозначал прежде всего СССР и его союзников [Said 1978: 74]. Многие грани русскости объясняют влиянием азиатского начала. Подобная “ориентализация” России встраивается как в “русофильский”, так и в “русофобский” дискурсы [Рябов 2001].

Феминизация русскости и подчеркивание собственной маскулинности помогают обоснованию совершенно определенного отношения к России. Так, очевидна корреляция русофобии и женофобии. России “инкриминируются” те качества, которые в гендерной картине мира устойчиво маркируются как феминные: хаос, непредсказуемость, неспособность к самоконтролю, экстремизм, иррационализм, излишняя покорность, излишнее терпение, слабость воли, неумеренность: доброта и милосердие, и те вызывают опасения – ведь даже с самыми благими намерениями Россия может задушить в своих “медвежьих объятиях”. В этом контексте идея необходимости контроля над ней – подобно постулату о том, что каждой женщине необходим контроль со стороны мужчины, – имеет немало сторонников (см.: [Рябов 2001]).

Разумеется, такая феминизация России в самой русской культуре вызывала критику, расценивалась как “изобретение германского империализма”; в русскости же подчеркивалась мужское начало – например, в пропаганде Первой мировой войны (см.: [Рябов 2003]). Вместе с тем существовала и традиция своеобразной аутофеминизации, которая отнюдь не является уникальной чертой русской культуры и в значительной степени определяется характером межкультурного модернистского дискурса, обнаруживая параллели с рассмотренным случаем ориентализма.

Разумеется, говоря о сходстве этих двух метадискурсов, нельзя не видеть и различий, которые определялись прежде всего тем фактом, что Россия не была колонией , и ее возможности противостоять отмеченной инаковизации в духовном отношении была несравненно выше (6). Однако нельзя не обратить внимание на то, что, начиная с петровской эпохи, Запад превращается в универсальный референт русского национального дискурса. Западники и славянофилы, “почвенники” и “демократы”, “патриоты” и “безродные космополиты” так или иначе соотносили Россию с Западом: проклиная Запад, восхищаясь Западом или доказывая, что России нет никакого дела до Запада. Сама категоризация исторического процесса определяла необходимость сравнения русскости, например, с немецкостью, а русской маскулинности – с германской. Результаты такого сравнения различались не только оценочно (в “русофобском” и “русофильском” типах дискурса), но и содержательно.

Не-западные культуры вынуждены соотносить себя с маскулинностью как западностью – и в содержательном, и в метафорическом планах. Идея женственности России была принята в первую очередь в дискурсе (мы обозначаем его как “мессианский”), рассматривающем Россию как спасительницу Запада и всего человечества. Критикуемая западная цивилизация сохраняет все маскулинные характеристики и признается мужской, – но избыточно мужской, а западная маскулинность – чрезмерно (и потому девиантно) – маскулинной. Интерпретация русского типа цивилизации как высшего, дополняющего и спасающего германо-романскую цивилизацию, предполагала включение в “подлинную русскость” таких ценностей, как смирение, соборность, правда, религиозность, всечеловечность, – т. е. противоположных модернистским ценностям и маркирующихся как феминные. Образно-символическим выражением представлений о России как “радикально Ином” и стала идея ее женственности. Феминные бес-качественность, не-определенность, бес-предельность, не-зафиксированность, приписываемые России как “радикально Иному”, интерпретировались в качестве условия ее особенной свободы и особого потенциала, ее устремленности в будущее – будь то западные истоки этой ментальной конструкции (Г. В. Лейбниц, Д. Дидро, И. Г. Гердер) или ее первая русская манифестация, связанная с работами П. Я. Чаадаева.

Подведем итоги. Гендерный дискурс принимает участие в конструировании образа врага в межкультурных контактах, выступая в роли способа построения символических границ, во-первых, и инструмента продуцирования иерархий как между культурами, так и внутри них, во-вторых. Образ врага в международных отношениях имеет гендерное измерение, и неизбежность конфликтного интолерантного поведения обосновывается в пропаганде при помощи гендерного дискурса. На наш взгляд, такая постановка проблемы позволит расширить представление о логике толерантности. Как правило, рассмотрение толерантности в международных отношениях не учитывает гендерный фактор; в свою очередь, исследование гендерной интолерантности ограничивается такими проблемами, как, скажем, патриархатные представления о мужских и женских ролях или нетерпимость к маргинальным в гендерном отношении социальным группам. Мы полагаем, что два вида интолерантности, в межкультурном и гендерном дискурсах, не существуют изолированно, а обусловливают и усиливают друг друга.

1) Исследование выполнено в рамках проекта “Военный конфликт и гендер в культурных репрезентациях современного российского общества” (грант № 970-1214-2-03). Поддержка данного проекта была осуществлена Центром социологического образования Института социологии РАН совместно с “ИНО-Центром (Информация. Наука. Образование)” за счет средств, предоставленных Фондом Форда. Точка зрения, отраженная в данном документе, может не совпадать с точкой зрения доноров и организаторов Программы.

2) Данный термин был использован А.Г. Здравомысловым применительно к национальному самосознанию (Здравомыслов 1996); мы полагаем, что он может быть применен для характеристики идентичности любой общности.

3)О различных способах “символического насилия” над Врагом в гендерном дискурсе см.: Cohn 1993, p. 238; Hooper 2001; Goldstein 2001, p. 356-362.

4)Понимание социальной коммуникации как “движения смыслов в социальном пространстве и времени” (Соколов 1996, с. 22) позволяет нам рассматривать коммуникацию межкультурную в качестве процесса, субъектами которого являются не только индивиды, но и сами культуры.

5) При том, очевидно, что западный дискурс о России не является чем-то гомогенным и неизменным – скорее следует говорить о конкуренции различных дискурсов.

6) Более того – Российская империя имела собственные колонии на Востоке и собственный ориентализм (вспомним хотя бы “Белое солнце пустыни”).

Утром поручик Ржевский покидает Наташу Ростову.
- Поручик, а деньги?
- Ну что вы, мадам, гусары денег не берут!
(Анекдот)

Суждение, вынесенное в заглавие статьи, показывает, как идентификационный дискурс устанавливает взаимосвязь между принадлежностью к определенной социальной группе и особенностями гендерного (в данном случае, сексуального) поведения; если человек является гусаром, то он не берет деньги за любовь – в противном случае он явно не гусар. Поле идентификационного дискурса насыщено аналогичными высказываниями («Да, так любить, как любит наша кровь // У вас давно никто не любит», «У нас секса нет», «Любовь придумали русские», «Джентльмены предпочитают блондинок» и так далее). В данной статье мы хотели бы, уточнив наше понимание коллективной идентичности, выявить сущность, формы, функции переплетения гендерного дискурса и дискурса коллективной идентичности. 
Мы определяем коллективную идентичность как формирующееся на основе общности интересов и ценностей состояние групповой солидарности, включающее коллективный (осознание и переживание группой своей целостности и тождественности) и индивидуальный (осознание и переживание индивидами своей принадлежности к группе) уровни. Очевидно, помимо когнитивного компонента, важную роль играет компонент аффективный, связанный с производством предпочтений и оценок.

На наш взгляд, при исследовании феномена коллективной идентичности следует принимать во внимание три его характеристики: референтность, гетерогенность и контекстуальность.

Говоря о референтности (1) коллективной идентичности, мы имеем в виду, что ее ядро составляет отношение между Своими и Чужими; таким образом, репрезентации Своих и Чужих обусловливают друг друга [17. С. 10]. Такое понимание исследуемого феномена обусловливает интерес к проблеме границ между сообществами – проблеме, все более привлекающей внимание представителей социально-гуманитарного знания (2). Мы вводим понятие идентификационных стратегий, которым обозначаем способы проведения символических границ между Своими и Чужими и выбора идентификаторов. Идентификаторы могут быть самыми различными, и одним из достаточно значимых является гендерный. Поле гендерного дискурса коллективной идентичности формируют суждения о гендерном порядке Своих и Чужих, о идеалах мужественности и женственности, отношениях между полами, положении женщины, особенностях сексуального поведения, семейных устоях. Гендерный дискурс исполняет роль маркера, механизма включения/исключения, конструирующего границы между сообществами [11], и, таким образом, принимает активное участие в идентификационных стратегиях. При этом гендерный порядок Своих, как правило, репрезентируется в качестве нормы, в то время как гендерный порядок Чужих – в качестве девиации (Свои мужчины – самые мужественные, Свои женщины – самые женственные и так далее). Таким образом, при помощи гендерного дискурса утверждаются и подтверждаются отношения неравенства и контроля, следовательно, он может быть рассмотрен в качестве формы «символического насилия» [10. С.103]. Другими словами, гендерные идентификаторы не только помогают определить Своих и Чужих, но и вырабатывают систему оценок и предпочтений.

Проиллюстрируем формы противопоставления и иерархизации при помощи гендерного дискурса примерами пропаганды Первой мировой войны. Так, в антигерманской пропаганде Свои женщины воплощают «нормальную», «женственную» женственность, в то время как немки – жестокость и бессердечие; достаточно активно эксплуатируется идея непривлекательности немецких женщин. В качестве девиантной репрезентируется мужественность Чужих; Свои же – это настоящие мужчины, хотя критерии этой мужественности могут быть различные. Наконец, чтобы подчеркнуть сущностный и неустранимый характер противоречий между Своими и Чужими в ситуации военного конфликта, в образ врага включаются не только взрослые, но и дети, что достигается, в частности, за счет создания картин девиантности семейного воспитания Чужих [4; 5].

Поскольку репрезентации Своих и Чужих в гендерном дискурсе коллективной идентичности обусловливают друг друга, постольку межгрупповое взаимодействие можно рассматривать в качестве дискурсивного пространства, в котором создаются, поддерживаются и корректируются представления о мужественности и женственности. Например, в исследованиях последнего времени показана взаимозависимость гендерных порядков советского и американского обществ периода «холодной войны» [например, 14; 3].

Наконец, следует принимать во внимание роль негативной идентичности в идентификационных стратегиях гендерного дискурса. Так, политический дискурсе современной России конструирует образы «не только Своих, но и Чужих мужчин и женщин, на которых Свои ни в коем случае не хотят походить. Этими Чужими могут быть «развратные демокрады», или «совки», или «скучные коммуняки», или «сумасшедшие старухи», и т.д.» [ 6 ] .

Другим принципиальным свойством коллективной идентичности мы считаем ее гетерогенность . Функционирование любого социума предполагает наличие в нем разделяемых его членами норм. В связи с этим нам представляется важным и эвристичным понятие эталона , который представляет собой абстрактный или персонифицированный вариант совокупности идеальных черт. Каждая общность конституируется при помощи эталонного образца, в наибольшей степени воплощающего ее специфические черты – то есть, например, эталонов советского человека, студента, интеллигента, русского, которые более всего обладают соответственно «советскостью», «студенческостью», «интеллигентскостью», русскостью. Очевидно, подобные эталоны продуцируют иерархии и асимметрии внутри социума – иными словами, социум состоит из «более Своих» и «менее Своих» (скажем, «более русских» и «менее русских»); при этом наименее Свои воспринимаются в качестве внутренних Чужих. Следует принимать во внимание, что репрезентации внутренних и внешних Врагов, как правило, взаимообусловлены. Нередко внешний Враг «изобретается» для того, чтобы маркировать определенные социальные и политические группы как Врагов внутренних. Кроме того, необходимо учитывать, что коллективная идентичность существует как процесс конкуренции различных дискурсов, соревнующихся между собой за определение Своих и Чужих, «наших» и «не-наших» и, соответственно, за определение нормы и девиации. Например, русскость представляет собой поле конкурирующих дискурсов, и мы можем наблюдать множество самых разнообразных, порой взаимоисключающих, интерпретаций на тему, что такое Россия и что означает быть русским. Очевидно, в каждой из интерпретаций будут собственные эталон и антиэталон, специфический взгляд на инаковость и «нашесть», особые варианты проведения символических границ между Своими и Чужими. Эталон и антиэталон формируются при помощи разнообразных критериев, в том числе и гендерных. Например, в исследовании Дж. Моссе показана роль гендерных идентификаторов в нацистском проекте в Германии [20].

Гетерогенность коллективной идентичности коррелирует с гетерогенностью самих мужественности и женственности, которые также могут быть интерпретированы как поле конкурирующих дискурсов. Как известно, Р. Коннелл ввел понятие множественной маскулинности, предлагая различать, с одной стороны, гегемонную маскулинность, продуцируемую господствующим дискурсом, и, с другой, подчиненные, маргинальные [13]. При этом необходимо учитывать, что гегемонная маскулинность далеко не всегда включает в себя маскулинные качества в «экстремальной» степени развития [21]. В контексте данной статьи принципиально, что степень эталонности в плане «нашести», как правило, коррелирует со степенью эталонности в плане соответствия гендерным нормам, принятым в данном сообществе. Иными словами, «менее русские» будут маркироваться и как менее мужественные или менее женственные. Инаковизация Внутренних Чужих также достигается при помощи гендерного дискурса – политическая, идеологическая, конфессиональная, этническая чуждость эксплицируется через гендерную маргинальность, через несоответствие гендерному эталону [5].

Наконец, важной характеристикой коллективной идентичности является контекстуальность. Нам представляются эвристичными идеи, высказываемые в рамках инструменталистского и конструктивистского направлений социально-гуманитарного знания: коллективная идентичность содержит элемент ситуативности, подвижности. Стратегии социального творчества определяют изменчивость приписываемых Своим и Чужим черт; неизменными остаются лишь ее функции. В частности, это может быть прослежено на примере такого явления, как гендерная метафоризация, которая может быть определена как “перенос не только физических, но и всей совокупности духовных качеств и свойств, объединенных номинациями «женственность» и «мужественность» , на объекты, с полом не связанные” [2. С.24]. Среди переносимых значений и смыслов – гендерная асимметрия, что позволяет при помощи гендерного дискурса создавать и поддерживать властные отношения; при этом иерархия мужественности и женственности как ценностей оказывает влияние на иерархию социальных субъектов, маркировка которых как женственных или мужественных влечет за собой атрибутирование им соответствующих качеств и соответствующего символического капитала. Поэтому метафоризация также может быть рассмотрена в качестве формы символического насилия, преследующей те же цели – проведение границ и установление иерархий. Трактовка феминного в качестве девиантного, нуждающегося в контроле, определяет основную тенденцию гендерной метафоризации: маскулинизация Своих и феминизация Чужих – обычный прием внутри- и внешнеполитической борьбы [12. С.238; 18; 16. С.356-362]. Вместе с тем возможны и противоположные дискурсивные стратегии: многообразие смыслов, заключенных в концептах маскулинного и феминного, а также особенности интерпретации мужественности и женственности в различных культурах в различные исторические периоды обусловливают репрезентации Своих в женском облике, в то время как Чужих – в мужском. Подобные стратегии могут преследовать различные цели, среди которых отметим, во-первых, военно-политическую мобилизацию: картины страданий Своих женщин традиционно используются в апелляциях к мужской идентичности, их роли защитника. Во-вторых, аутофеминизация используется для обоснования собственного нравственного или даже военного преимущества. В частности, отмеченные тенденции отчетливо проявляются в пропаганде Первой мировой войны [5].

Выявленные закономерности взаимовлияния гендерного и идентификационного дискурсов могут быть прослежены на примере образа врага, представляющего собой крайнюю степень Чужих. Мы разделяем точку зрения, согласно которой образ врага может быть рассмотрен как социальный конструкт [7. С.6]; он определяется не только реальными качествами соперничающей стороны, но и его функциями: во-первых, поддерживать идентичность социального субъекта, отделяя Чужих от Своих; во-вторых, доказать собственное превосходство (военное, нравственное, наконец, эстетическое) и тем самым способствовать победе над Врагом; в-третьих, упрочить внутренний порядок и провести символические границы в собственном социуме. Отмеченные функции этого образа обусловливают редукцию и референцию составляющих его черт. Враг должен порождать чувство опасности, вызывать убежденность в моральной правоте Своих и неправоте – Чужих. Гнев, отвращение, безжалостность – еще один “кластер” чувств, который призван вызывать образ врага; это предполагает использование такого пропагандистского приема, как дегуманизация Врага. Наконец, Враг должен быть изображен достаточно слабым и комичным, чтобы Своих не покидала уверенность в том, что их победа неизбежна [7; 15; 17; 19]. Очевидно, гибкость гендерных концептов, многообразие смыслов, заключенных в понятиях мужского и женского, позволяют использовать самые разнообразные идентификационные стратегии для реализации означенных функций образа врага.

Таким образом, в самой оппозиции «мужское – женское» заключена возможность использовать гендерный дискурс для четкой маркировки границы между Своими и Чужими и для продуцирования отношений неравенства и контроля. Другой причиной востребованности гендерного дискурса в идентификационных стратегиях является кажущаяся « естественность» эталонов мужественности и женственности: эссенциализация , которая содержится в гендерных концептах, нередко переносится, например, на обоснование сущностного и потому неустранимого характера различий между социальными субъектами. Наконец, особый эмоциональный заряд гендерных маркеров обусловлен тем, что отношения между полами, иерархия полов воспринимаются обыденным сознанием как едва ли не наиболее очевидный и понятный, а потому легитимный и не подлежащий рефлексии пласт человеческой культуры [9. С. 10].

Литература

• Здравомыслов А.Г. Межнациональные конфликты в постсоветском пространстве. – М., 1996. – 286 с.
• Кирилина А. В. Проблемы гендерного подхода в изучении межкультурной коммуникации // Гендер как интрига познания (гендерные исследования в лингвистике, литературоведении, теории коммуникации). Пилотный выпуск альманаха. – М.: Рудомино, 2002. – С. 20-27.
• Рябов О.В. Образ врага в гендерном дискурсе отечественной историософской публицистики периода Первой мировой воины // Социальная история. Ежегодник 2003. Женская и гендерная история – М.: Росспен, 2003.
• Рябов О.В. Нация и гендер в визуальных репрезентациях военной пропаганды // http://www. ivanovo.ac.ru/alumni/olegria/warposters.htm
• Рябов О.В. «Их нравы»: Американская семья в зеркале советской пропаганды «холодной войны» // Семейные узы: Модели для сборки: Сборник статей. В 2 к. Кн. 2 / Сост. и редактор С. Ушакин. – М.: Новое литературное обозрение, 2004.
• Рябова Т.Б. Мужественность и женственность в политическом дискурсе современного российского общества // Гендерные исследования. № 10 (в печати).
• Aho J.A. This thing of darkness: a sociology of the enemy. – Seattle : University of Washington Press , 1994. – 224 c.
• Barth F. Introduction // Ethnic groups and boundaries: the social organization of culture difference: [results of a symposium held at the University of Bergen , 23rd to 26th February 1967] / Ed. F. Barth. – Boston : Little, Brown, 1969. – С . 9-38.
• Blom I. Gender and Nation in International Comparison // Gendered Nations : Nationalisms and Gender Order in the Long Nineteenth Century. Ed. I. Blom, K. Hagemann, C. Hall. – Oxford ; New York : Berg, 2000. C . 179-205.
• Bourdieu P. Practical reason: On the theory of action. – Stanford Stanford University Press, 1998 .- 153 c.
• Cohen A.P. The symbolic construction of community. – Chichester: E. Horwood; London ; New York : Tavistock Publications, 1985.- 128 c.
• Cohn C. Wars, Wimps, and Women: Talking Gender and Thinking War // Gendering War Talk. Eds. M. Cooke, A. Woollacott. – Princeton . N.J.: Princeton University Press, 19. – С . 227-246.
• Connell R.W. Masculinities. – Berkeley : University of California Press, 1995. – 295 c.
• De Hart J. S. Containment at home: Gender, sexuality, and national identity in Cold War America // Rethinking Cold War Culture. Eds. Kuznick P. J., Gilber J. – Washington : Smithsonian Institution Press, 2001. – P. 124-155.
• Frank J.D. Sanity and survival: Psychological aspects of war and peace. – New York : Random House, 1967. – 330 c.
• Goldstein J.S . War and gender: How gender shapes the war system and vice versa. – Cambridge : Cambridge University Press, 2001. – 523 c.
• Harle V. The enemy with a thousand faces: The tradition of the Other in Western political thought and history. – Westport , 2000. 218 c.
• Hooper C. Manly states: Masculinities, international relations, and gender politics. – New York : Columbia University Press, 2001 – 297 c.
• Keen S. Faces of the enemy: reflections of the hostile imagination. – San Francisco : Harper & Row, 1986. – 199 c.
• Mosse G. L. Image of Man: The Creation of Modern Masculinity. – New York : Oxford University Press, 1996. – 232 c.
• Niva S. Tough and tender: new world order masculinity and the Gulf War // The “Man” Question in International Relations / Eds. M. Zalewski, J. Parpart. – Boulder : Westview Press, 1998.- C.109-128.
• Pickering M. Stereotyping: The politics of representation. – Houndmills, Basingstoke, Hampshire; New York : Palgrave, 2001. – 246 c.

Примечания

1. Данный термин был использован А.Г. Здравомысловым применительно к национальному самосознанию [1. С.238]; мы полагаем, что он может быть применен для характеристики идентичности любой общности.
2. Как известно, еще Ф. Барт показал, что сами содержательные компоненты культуры в значительной степени определяются необходимостью границы между сообществами [8] . О современных дискуссиях вокруг проблемы границ и идентичности см.: [22. C . 79-145].

“Славянский вопрос должен быть разрешен объединением всего славянства под защитой матери славянства – России”, (1) – такими словами в августе 1914 года обратился к Николаю II городской голова Москвы в приветственной речи по случаю прибытия царской фамилии в древнюю столицу. Как известно, мифология России-Матери, Матушки-Руси играла важную роль в концептуализации русскости и в поисках национальной идентичности России – будь то в российской или в западной мысли. (2) Не будет преувеличением сказать, что основные черты русского национализма испытывали ее влияние. Это касается и этнического характера национализма, и типа отношений между личностью и нацией, и способов легитимации власти, и репрезентаций русской религиозности, и образов Чужих (то есть “Запада”, “Европы”) и Своих (грани образа “загадочной русской души” маркировались как женственные и противопоставлялись качествам маскулинного “Запада”). Кроме того, эта историософема играла системообразующую роль в гендерных отношениях российского общества и в гендерной картине мира русской культуре. Она определяла идентификационные стратегии российского национального дискурса: Свои – это дети Матушки-Руси, ее защитники.

Образ России-Матери был востребован и пропагандой Первой мировой войны: он использовался в публицистике, в военном плакате, в солдатской песне. (3) Как же мифология Матушки-Руси работала в идентификационных стратегиях этого времени в отношении Польши? Где и почему пролегала граница между Своими и Чужими – и по какую ее сторону располагали поляков? Таким образом, нам предстоит разобраться в вопросе, как гендерный дикурс используется в создании картин отношений Своих и Чужих. Цель статьи – зафиксировать идентификационные стратегии русской пропаганды в отношении Польши – мы хотели бы реализовать, анализируя труды русских философов, которые и составили основной корпус источников. Эти тексты – издаваемые в период с 1914 по 1918 годы книги, статьи в журналах, в газетах, публичные лекции – могут быть отнесены к жанру философской публицистики. Данные публикации имели широкую аудиторию, часто писались на злобу дня, активно влияли на формирование общественного мнения и фактически выполняли функцию пропаганды.

“Меч и Крест”: Свои и Чужие в идентификационных стратегиях российской пропаганды

Отношение между Своими и Чужими мы расматрваем в качестве ядра коллективной идентичности, которая существует как процесс конкуренции различных дискурсов, соревнующихся между собой за определение “наших” и “не-наших” и, соответственно, за определение нормы и девиации. Различные дискурсы, различные идентификационные стратегии утверждают символические границы между Своими и Чужими на собственный манер (4), определяя при этом “более Своих” и “менее Своих” (или “внутренних Чужих”); последние при этом также маргинализируются или вовсе выносятся за рамки Своего.
Крайним случаем Чужих является Враг. Мы разделяем точку зрения, согласно которой образ врага определяется не только реальными качествами соперничающей стороны, но и теми функциями, которыe обусловливают редукцию и референцию составляющих его черт: (5) поддерживать идентичность социального субъекта, во-первых, и способствовать победе над Врагом, во-вторых. Отмеченные функции этого образа обусловливают его свойства. Враг должен порождать чувство опасности, вызывать убежденность в моральной правоте Своих и неправоте – Чужих. Гнев, отвращение, безжалостность – еще один “кластер” чувств, который призван вызывать образ врага; это предполагает использование такого пропагандистского приема, как дегуманизация Врага. Наконец, Враг должен быть достаточно слаб, чтобы Своих не покидала уверенность в неизбежности конечной победы. (6)

Очевидно, образы Своих в значительной степени определяются репрезентациями Чужих. Главным Чужим в годы Первой мировой войны становится Германия, причем русские авторы воспринимают это событие в качестве не только собственно военной, но и метафизической конфронтации (7), например:

Столкновение духа Германии и духа России мне представляется внутреннюю осью европейской войны. Все другие силы группируются на периферии. Гордая, материальная, внешняя идея германская сталкивается с смиренною, духовную и внутреннею идеею русскою.
Словами Меч и Крест лучше всего характеризуется полярность этих двух всемирно-исторических сил. (8)

При всем многообразии вариантов рецепции русско-польских отношений ведущей тенденцией идентификационных стратегий русской мысли начала XX века следует признать вытеснение Польши за пределы Своего. Помимо государственно-политического, наиболее значимыми идентификаторами для русского национального самосознания являлись конфессиональный и цивилизационный. Поляков относили к Чужим, так как они были представителями Запада, противостоящего России, и католицизма, противостоящего православию. Тот факт, что они являлись к тому же и славянами, нередко лишь усугублял их инаковизацию – в этом усматривали “акт предательства”. “Режим правды” национального дискурса порождал такие метафоры, как, например, “Иуда славянства” (Ф. Тютчев); поляков оценивали скорее как “Чужих среди Своих”.

В условиях начавшейся войны прежние идентификационные стратегии перестают отвечать задачам пропаганды. Дело не только в том, что пропаганда Германии и Австро-Венгрии также активно разыгрывает “польскую карту” – просто новая политическая конфигурация в Европе вынуждает “изобретать” новые идентификаторы.

Во-первых, утрачивает эффективность оппозиция “Европа (Запад) / Россия”. Как известно, начиная с петровских времен самым значимым Другим для русской идентичности был “Запад”. Теперь же обнаруживается, что “старая антитеза Россия и Европа вдребезги разбивается настоящей войной…” (9), что рука об руку с Россией воюют против Германии “стопроцентно” западные державы. В этих условиях русские авторы обращаются к обозначенной еще Ф. Достоевским идее “двух Европ”. (10) Все негативное в Европе как раз и воплощает Германия. Выясняется, что Россию и Европу разъединяло то, что “теперь с такою силою объективировалось в поднявшем меч германизме”. (11) В. Эрн пишет даже об “анти-Европе”, о Европе и “ее двойнике”. (12) Между тем есть и другая Европа – “страна святых чудес”, Европа “подвига и героизма”, “веры и жертвы”, “благородства и прямоты”. (13) Вот с этой Европой у России “глубочайшее внутреннее единство”, “общее почитание святынь”. (14)

Наконец, русские авторы охотно разрабатывают идею “восточности” германизма. (15) Очевидно, эта “ориентализация” Германии выполняет функцию ее делегитимации. Подобное дискурсивное вытеснение Чужих за пределы нормы под названием “Европа” – распространенный прием пропаганды всех воюющих держав. В частности, это отразилось в самом популярном наименовании немцев в пропаганде стран Антанты – “гунны”. В свою очередь, германская пропаганда эксплуатирует идею азиатской сущности славян вообще и русских в особенности, обвиняя при этом Англию и Францию в предательстве интересов “белого человека”, европейской цивилизации – поскольку те во имя эгоистических сиюминутных интересов заключили противоестественный союз с “варварами”. (16) Отметим также, что в августе 1914 в окрестностях Варшавы распространяются листовки, написанные от имени командования германской и австро-венгерской армий, в которых говорится: “Пусть восточное варварство отступит перед западной цивилизацией, общей у нас с вами <…> Общими силами мы выгоним из границ Польши азиатские орды”. (17)

Второе изменение в идентификационных стратегиях, тесно связанное с первым, заключалось в пересмотре позиции по конфессиональным границам Своих и Чужих. Если ранее главным и наиболее опасным врагом православия считали католицизм, то теперь высказываются идеи о том, что все грехи “Европы” – от протестантизма. (18)

Уже эти изменения не могли не породить новый взгляд на Польшу. Разумеется, в различных типах дискурса польско-русские отношения репрезентируются по-разному, однако ведущей, по крайней мере, в привлекаемых нами источниках, становится тенденция признания “братской вины перед народом польским” (19) и поиск родственных уз. Эти вопросы тесно увязываются с отношениями русских и немцев. Заметим, что образ Внутренних Чужих играет важную роль в пропаганде Первой мировой войны, и принципиально, что “внутренняя Германия” объявляется виновницей и русско-польских разногласий. (20) Так, Е. Трубецкой пишет: “…Доселе мы находились под германским игом. Только теперь мы его сбросили, но до последнего времени оно тяготело если не над нашей территорией, то над нашей душой, над нашей волей и чувством”. Он подчеркивает, что добрососедские отношения с Германией и Австрией поддерживались за счет славянства, и в особенности за счет Польши. Россию эти отношения ослабляли, мешая выступить в роли освободительницы славянского мира. (21)

Возглавляет же идентификационную пирамиду оппозиция “славянство – германизм”. (22) Война рассматривается как “столкновение рас”, “великая расовая борьба” (23): во-первых, славяне представляют собой главное препятствие немцев на пути к мировому господству, стремление к которому объявляется неотъемлемым от самой сущности современного германизма; во-вторых, сами “расовые” признаки славян и германцев противоположны. При этом Свои трактуются как носители тех качеств, которые обеспечивают им лидерство в мире, в настоящий момент или в будущем, в то время как Чужие воплощают все пороки. Эти различия признаются вечными и неустранимыми, (24) и подобная эссенциализация противоречий достигается различными приемами. Так, популярными становятся обращения к славянскому и германскому эпосам, которые якобы указывают на изначальную оппозицию двух народов, (25) апелляция к фактам истории. (26). Другим же способом явилось использование гендерных символов, метафор, образов.

“Русская Бельгия”: Поляки и русские в гендерном дискурсе Первой мировой войны

Образы мужественности и женственности Своих и Чужих представляют собой один из важных интегрирующих/дифференцирующих признаков. Отделяя Своих от Чужих и определяя первое как норму и второе – как девиацию (Свои мужчины – самые мужественные, Свои женщины – самые женственные), гендер исполняет роль маркера, механизма включения/исключения, конструирующего символические границы между сообществами, и, таким образом, принимает активное участие в идентификационных стратегиях.
Это переплетение гендерного дискурса с другими видами дискурса (национальным, военным, политическим, межкультурным и др.) становится возможным также благодаря гендерной метафоризации, (27) то есть переносу смыслов, заложенных в оппозиции “мужское – женское”, на объекты, с полом не связанные (нации, социальные группы, политические институты и др.). Среди этих смыслов – гендерная асимметрия, что позволяет при помощи гендера создавать и поддерживать властные отношения. Мы рассматриваем такие дискурсивные стратегии как вид “символического насилия”, борьбы за символическую власть. (28)

В исследованиях неоднократно отмечалось особая роль гендера в конструировании групповой идентичности нации (29): идеи территории, национального сообщества, государства, подданных облекаются в образы “матери”, “сыновей”, “братьев” и т.д. Подобное обращение к гендерным метафорам необходимо для легитимации нации, которая невозможна без убежденности в “натуральности” национальной общности, ее “вечности”, укорененности в сакральном. Эссенциализация, которая имплицитно содержится в картине отношений между полами, переносится и на отношение к нации. (30) Обращение к гендерным образам, символам, метафорам, оказывающее воздействие скорее через подсознание, весьма эффективно, поскольку отношения между мужчинами и женщинами, иерархия полов воспринимается как едва ли не наиболее легитимный, естественный и не подлежащий рефлексии пласт человеческой культуры.
Говоря об использовании гендера как орудия пропаганды Первой мировой войны, прежде всего отметим, что сущность дискуссий о характере российско-германских отношений в исследуемый период во многом определили идеи женственной России и мужественной Германии, получившие распространение в обеих культурах со второй половины XIX века. (31) Мы предлагаем рассматривать их в рамках дискурсивной формации, представляющей Россию как “радикально Иное” (32) по отношению к Западу; для ее обозначения мы вводим понятие “Russianism” – по аналогии с термином Э. Саида “orientalism” (33). Сама идентичность Запада конструируется через исключение России. Воспринимая Россию как Периферию по отношению к Западу-Центру, западные (в том числе немецкие) авторы не могли не атрибутировать ей тех качеств, которые традиционно маркируются как феминные. Такая феминизация русскости и подчеркивание собственной маскулинности помогает обоснованию определенного отношения к России, как в “русофобском”, так и в “русофильском” дискурсах.

Пластичная амбивалентность концепта феминного как Иного помогает объяснить причины того, что идея женственности России была принята и в русской мысли, в первую очередь в мессианском дискурсе с его трактовкой предназначения России как спасительницы Запада (или человечества от западных влияний). Здесь в основу идентификации России положена ее противоположность Европе (не своеобразие, не отличие от нее, а именно противоположность). Интерпретация русского типа цивилизации как высшего, дополняющего и спасающего германо-романскую цивилизацию, предполагала включение в “подлинную русскость” таких феминных ценностей, как смирение, соборность, “правда”, религиозность, всечеловечность. Западный же человек, напротив, представлен в мессианском дискурсе как самодостаточный индивидуалист. Неким “Сверхзападом”, в наибольшей степени воплощающим маскулинные черты европейской цивилизации, предстает Германия. Идея комплементарности мужественной Германии и женственной России воплощалась в таких образах русских мыслителей, как “мистический роман” и “эротический гипноз”. (34)
Разумеется, в пропагандистском дискурсе Первой мировой войны идея маскулинных немцев и феминных славян подвергается определенной трансформации. Вместе с тем они сохраняют влияние, выполняя важные функции в репрезентациях Своих и Чужих, и для нас принципиально, что их использование позволяло включать в число Своих Польшу.
Прежде всего отметим тот модус маскулинизации Чужих, который преследует цель обосновать собственное моральное превосходство при помощи атрибутирования Своим феминных качеств. Как известно, викторианская парадигма женственности предполагала интерпретацию нравственности (отождествляемой в первую очередь с бескорыстием и жертвенностью) как феминного. В исследовании Дж. Моссе показано, что репрезентации собственной страны при помощи образов непорочных женщин – обычный прием военной пропаганды, призванный убедить в чистоте намерений своей державы и справедливом характере войны с ее стороны. (35) Свои воплощают Добро, Чужие – Зло, абсолютное Зло. Подчеркнем, что в дискурсивных практиках российской пропаганды эта дегуманизация Врага достигается через его маскулинизацию: либо через эксплицированную гендерную маркировку “пороков германизма”, либо через соотнесение их с теми качествами, которые в русской философии пола вполне устойчиво ассоциировались с мужским началом. Образ Своих насыщался противоположными, феминными качествами. Так, В. Иванов, противопоставляя аполлоническое начало маскулинного германизма дионисизму женственных славян (36), так характеризует последних:

А славянство радуется смене и плавности форм и, плавя все формы, плавится само, текучее, изменчивое, забывчивое, неверное, как влага, легко возбудимое, то растекающееся и дробящееся, то буйно сливающееся; недаровитое к порабощению природы, но зато неспособное и к ее умерщвлению холодным рассудком и корыстью владельческой воли; готовное умильно прильнуть к живой Матери-Земле; лирическое, как сербская или русская песня, музыкально-отзывчивое, как горное эхо, на все голоса вселенной; в самом эпическом героизме своих юношей-воинов – женственное, как Душа Мира; знающее святыню явления, видящее в нем богоявление Единой Души. Любит оно, гульливое, как волна, узывчивую даль и ширь полей, и вольные просторы духа – и недаром тот, кто раздвинул мироздание в просторы беспредельные – Коперник, – был славянин. (37)

Отметим те пропагандистские приемы, которые позволяли создавать образ германизма как аморального и лишенного человеческих черт феномена.

Одно из проявлений “звериной мужественности” Германии (38) – это жестокость и культ силы, противопоставляемые природной доброте, кротости, незлобивости славянства. (39)
Большую популярность получает обвинение немецкой культуры в бездушном рационализме и преклонении перед техникой. (40) “Равнодушие машины” отмечает в немецком характере С.Л. Франк. (41) “Основная черта того, что зовется “немецкими зверствами”, есть их обдуманность и методичность <…> То, что характерно для немецкой жестокости, есть ее планомерность”. (42)

Другой аспект уподобления германизма чему-то механическому заключается в сравнении самой Германии с машиной, а современных немцев – с частями этой машины. (43) Культ организации представляет собой естественное порождение протестантского рационализма и расценивается как “злейший из ядов”, обитающий в “больном теле” германизма. (44) В этом усматривают проявление человекобожия и гордыни немцев. (45) “Гордыня” – это термин, который в русском философском дискурсе использовался для характеристики Запада вообще и Германии в особенности. Россия же, напротив, была представлена как воплощение смирения. (46) Здесь необходимо оговориться, что Польша в системе идентификационных координат русского национального дискурса не вполне, казалось бы, подходит на роль воплощения смирения. Тот же Н.Бердяев использует “польский гонор” для того, чтобы точнее охарактеризовать “русское смирение”. (47) Однако порок германизма – это не только высокомерие и отказ признать, что все народы равны перед Богом, сколько “хибрис” – “метафизическая спесь”, “надменность… направленная не против людей, а против богов”. (48) Как известно, грех гордыни назывался сатанинским; обвинение в сговоре с силами Зла, преисподней традиционно используется в конструировании образа Врага, и сравнение с дьявольским началом явилось важнейшим приемом дегуманизации германизма. (49)
Очевидно, от подобных обвинений один шаг до сомнений, а являются ли вообще немцы христианами? (50) Так, С. Франк трактует войну как конфликт между “истинно-христианской культурой” и “новым язычеством”. (51) В. Иванов, настаивает на особой предрасположенности славян к “глубочайшему христианскому миропостижению”. (52) Н. Бердяев также из “расовой принадлежности” (с ее жертвенностью, апокалиптичностью, устремленностью к духовным, а не материальным ценностям) выводит склонность русской и польской души к христианству, и особенно к христианскому мессианизму. (53) Жертвенность и бескорыстие – эти качества особенно часто использовались для спецификации русскости в философском дискурсе; высокое призвание России – освобождать другие народы, подчеркивал Е. Трубецкой. (54) Чтобы продемонстрировать нравственное превосходство Своих над Чужими, К. Бальмонт обращается к истории и утверждает, что, подобно тому, как когда-то славяне спасли Европу от монголов, русские и поляки спасут ее и на этот раз от нашествия новых варваров – немцев. Немцы, напротив, трактуются как воплощение корысти и национального эгоизма: “Демоны насилия, тщеславия и эгоизма ведут борьбу с защитниками свободы и человечности”. (56)

М. Меньшиков в статье “Вечно женственное” пишет, что немцы утрировали в себе предполагаемую добродетель мужества и довели ее до грубого шаржа. Мягкость, незлобивость, простодушие славянской расы автор соотносит не только с женственностью, но также с христианством и с человечностью. Любовь к ближнему, снисходительность, нежность, кротость, уступчивость, терпение, смирение – все эти христианские добродетели вмещаются в образ высшей женственности, подчеркивает автор, и плохо вяжутся с представлением высшего мужества. К последнему подходит храбрость, суровость, гордость, наклонность повелевать, а не покоряться. Таков характер дикаря или воинственного варвара, с которым он и сравнивает немцев. (57)

Почему же произошла эта девиантная маскулинизация Германии или, по выражению В.Эрна, “глубинное расстройство того, что может быть названо половым моментом национально-колективной жизни” немецкого народа? Проиллюстрируем словами этого же автора тенденцию российской пропаганды связывать воедино национальные, конфессиональные и гендерные характеристики. По убеждению философа, немецкий народ

возвел в догму аномалию отвлеченной мужественности и отрицание положительной женственной сущности… Мартин Лютер… перерезал живое духовное питание немецкого организма небесною женственностью Пресвятой и Пренепорочной Девы-Матери, и с тех пор начались трагические блуждания немецкого духа, через Критику чистого разума пришедшего к современному гордому предприятию: чистым насилием и одной лишь люциферической, отвлеченно-мужской техникой своей культуры захватить власть над народами и овладеть Землей.
Вопрос, позволит ли Земля насильнику овладеть своею святою сущностью, – и решается на полях сражения. (58)

Эта черта германизма еще более связывает поляков и русских. В работе “Острие русско-польских отношений” (1915) В. Эрн сравнивает католические Францию, Бельгию, Польшу и православную Россию, с одной стороны, и в протестантскую Германию, с другой, и подчеркивает:

Наш общий враг – германизм, одетый в броню милитаризма, в своей глубине и движущей сущности опознается как бунтующий и бушующий протестантизм. <…> Когда немецкие лейтенанты стреляют в чудесную реймскую храмину Божией Матери и в неистовстве посягают на столь же чудесную парижскую ее храмину… мы негодуем как православные на то, что оскорбили ту Самую Божию Матерь, перед Которой распростирается ниц вся православная Русь. В Бельгии, Франции, Польше – это Ее алтари, Ее святыни, Ее чудотворные лики и списки… И мы верим, что нас сближает не только чувство гнева за одну святыню, но и еще нечто более высокое и ослепительное. (59)

Философ настаивает на “подлинном родстве в онтологическом порядке” между православием и католицизмом.

Как бы ни разделяли нас внешние формы и исторические новообразования – у нас есть некая несокрушимая общность в самых центральных святынях. Мы одинаково живем и движемся таинствами; разными устами, но с одинаковым литургическим пафосом воспеваем Пречистую и Пренепорочную Матерь Светов. Признаем же религиозно эту общность… и тогда падут массы ненужных, воздвигнутых злой человеческой волей преград. (60)

Такая связь Своих с мировым женственным началом определяет не только их моральное преимущество над Чужими, но служит залогом военной победы. Этот модус “аутофеминизации” предполагает использование таких смысловых оттенков образа женственности, как сила, власть, мудрость женщины-матери. Данные идеи, распространенные в мировой культуре, становятся особенно популярными в России этого времени по ряду причин. (61) Их включение в пропагандистский дискурс позволяет расценивать “женственность России” в качестве не недостатка, но военного преимущества: образ всемогущей и всепобеждающей Матушки-Руси, получивший распространение как в визуальной пропаганде, (62) так и в публицистике, используется для обоснования идеи неизбежного поражения Германии в данной войне. Важным источником оптимизма русских авторов представления о России как о “Доме Пресвятой Богородицы”, (63) о том, что ей покровительствует мировое женственное начало. Заметим, что этот пропагандистский сюжет имеет самое непосредственное отношение к репрезентациям русско-польских отношений. Мы верим, отмечает В. Эрн, что “Францию спас от растоптания и уничтожения невидимый Покров Богоматери …Пречистая Дева своим Покровом сообщает русскому воинству ту несокрушимую сталь духа, о которую расшибаются тевтонские полчища и разбитые должны освободить от своего неистовства Польшу”. (64)

Наконец, особый интерес в контексте нашей темы представляет еще один модус феминизации Своих на фоне маскулинизации Чужих. Как известно, одним из механизмов этнополитической мобилизации является апелляция к гендерной идентичности Своих мужчин, к их роли “защитника”, что достигается за счет картин бесчестья или сексуального насилия, которым Свои женщины подвергаются со стороны Врага-мужчины. Этот прием широко используется в пропагандистском дискурсе Первой мировой войны: Россия – это женщина, страдающая от притеснений немцев-мужчин. Так, образ издевательств над русскими женщинами со стороны немецких солдат создается в текстах В. Розанова. (65)
Важное место в создании картины “немецких зверств” занимает образ “мученицы Польши” (К. Бальмонт). (66) О насилии над польками пишут многие авторы, в частности, В. Брюсов, В. Розанов. (67) Заслуживает внимания интерпретация последним этих событий, возводящая их в ранг расового конфликта: “С позволения кайзера Вильгельма немецкие солдаты насиловали полячек, чтобы смешивать польскую кровь с тевтонской и тем самым губить расу”. (68).

Заметим, что подобные приемы гендерной интерпретации военного противостояния использовались российской пропагандой и при репрезентациях других соперников Германии; союзники России, таким образом, нередко превращались в союзниц. (69) Следует подчеркнуть особую роль образа Бельгии в пропагандистском дискурсе стран Антанты. Метафора “изнасилование Бельгии” широко используется для обозначения оккупации этой страны, в том числе в пропаганде других соперников Германии. (70) Тема насилий, чинимых германскими воинами над бельгийскими женщинами эксплуатируется очень активно. (71) В этом контексте сравнение Польши с Бельгией, (72 )обозначение Польши как “русской Бельгии” (73) весьма красноречивы.

Таким образом, идентификационные стратегии российской пропаганды, помещающие Польшу в число Своих, основывались на атрибутировании ей феминных черт. Вместе с тем, разумеется, эта аутофеминизация не исчерпывает способов репрезентаций Своих и Чужих. Доминирующей тенденцией гендерной метафоризации в социальной жизни является трактовка феминного в качестве девиантного, нуждающегося в контроле: феминизация образа врага – обычный прием внутри- и внешнеполитической борьбы. (74) Аналогичные дискурсивные стратегии обнаруживают себя в российской пропаганде: Чужие феминизируются, а в образе Своих акцентируются маскулинные черты. Сама же идея женственности России расценивается как “изобретение германского империализма”. (75) Феминизация Чужих, подчеркивающая их слабость и неизбежность собственной победы, – это одна из тенденций российской пропаганды рассматриваемого периода. (76)

Распространялась ли эта тенденция на репрезентации Польши? На наш взгляд, хотя тема героизма польского народа, (77) образы “героической Польши” (78) использовались, пропагандистский дискурс не акцентирует мужское начало польскости. В этом отношении показательны идентификационные стратегии популярного еженедельника “Нива”, статьи в котором позволяют судить о репрезентациях “повседневности” войны. Разумеется, в нем помещаются материалы и о польском героизме, о польских легионерах. (79) Однако это было скорее редкостью в сравнении с рассказами о героизме тех же бельгийских воинов, не говоря уже о британских или французских. Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что главные персонажи материалов об участии поляков в борьбе с немцами – это польские женщины. (80) Они нередко оказываются жертвами насилия со стороны офицеров германской армии – символизируя, вероятно, тем самым “честь истерзанной, опозоренной Польши”. (81) Их героизм, готовность принести в жертву Польше честь и саму жизнь – это героизм мучеников. (82) Среди польских мужчин героями войны наиболее часто оказываются священники; польских воинов среди персонажей рассказов и репортажей “Нивы” почти нет. Одно из немногих исключений – рассказ “Казак из Техаса”, в котором читатель узнает историю двух поляков, отца и сына, вернувшихся из Америки в Россию, чтобы сражаться против врагов польского народа и всего славянства – немцев. (83)
Как это можно объяснить? Маскулинность представляет собой поле конкурирующих дискурсов, которые находятся между собой в иерархических отношениях. (84). Доминирующая маскулинность российской пропаганды была славянской и православной, (85) и соответственно, маргинальные в этнически-конфессиональном отношении маскулинности, включая и польскую, как бы не получают полноправного членства в “клубе чудо-богатырей” (так называлась одна из статей о русской армии(86)). Польша – это скорее объект борьбы русских и немецких мужчин, (87) чем собственно воин, субъект войны. (88)

Такая виктимизация “русской Бельгии” не была, очевидно, случайной. Как известно, при всей своей “полонофилии”, российская пропаганда исходила из того, что объединенная Польша будет соединена с Россией и фактически останется под ее суверенитетом. (89) В определенном смысле поляки продолжают оставаться менее Своими, чем это требуется для маскулинизации Польши. Наконец, следует учитывать, что польскость репрезентируется в качестве не только союзницы русскости, но и ее соперницы: сама русскость концептуализируется через оппозицию польскости. Так, в известной статье Н. Бердяева инаковизация и феминизация Польши достигается через сопоставление образов Эроса двух культур: “В польской душе есть страшная зависимость от женщины, зависимость, нередко принимающая отталкивающую форму, есть судорога и корчи. Эта власть женщины, рабство пола очень сильно у современных польских писателей, Пшибышевского, Жеромского и др. В русской душе нет такого рабства у женщины. Любовь играет меньшую роль в русской жизни и русской литературе, чем у поляков”. (90) Такую же функцию фона, на котором маскулинизируется русскость, поляки фактически выполняют в работе В. Иванова: “здравомыслие о земном”, реализм, ответственность, государственный инстинкт русских противопоставляются мистицизму, провидчеству, склонности к крайностям, хаосу польского начала. (91) То есть, полякам приписываются те качества, которыми традиционно наделяются сами русские.

Подведем итоги. С началом войны прежняя система идентификационных координат утрачивает свою эффективность; в новом идентификационном пространстве “Россия – Германия – Европа” Польшу помещают в число Своих. Важную роль в этом играл гендерный дискурс, который может быть рассмотрен как одно из орудий пропаганды Первой мировой войны; он принимает участие в конструировании символических границ между Своими и Чужими и установлении иерархии как между воюющими государствами, так и внутри их. Феминизация Польши (при помощи атрибутирования ей женственных черт, подчеркивания особой роли в ее судьбе Девы Марии, репрезентаций ее в облике женщины) была призвана показать ее родство с Россией и чуждость германизму, во-первых, и продемонстрировать преимущество – и нравственное и военное – русскости и польскости над Врагом (хотя мужское начало Российской Империи и русской армии должны были символизировать русские, и феминизация Польши одновременно акцентирует ее подчиненное положение в этнической и конфессиональной иерархии внутри страны). Мифология Матушки-Руси занимает важное место в идентификационных стратегиях российской пропаганды, которая настойчиво подчеркивает, что поляки чувствуют “сыновнюю любовь и преданность России”, (92) что они понимают, что она им не мачеха, (93) что многие из них “впервые назвали Россию матерью”. (94)

Библиографический список

1. Историческая летопись // Исторический вестник 1914 № 9. С. 28
2. Рябов О.В. “Матушка-Русь”: Опыт гендерного анализа поисков национальной идентичности России в отечественной и западной историософии. М.: “Ладомир” 2001.
3. Например, в Высочайшем манифесте о войне (2 августа 1914 г.) говорится: “Со спокойствием и достоинством встретила наша Великая Матушка Русь известие об объявлении нам войны” (цит. по: Историческая летопись // Исторический вестник. 1914. № 8. С. 22). См. также: Riabov Oleg. “Mother Russia” and Constructing the Images of Enemy in Russian Nationalistic Discourses during the First World War // Paper on Seventh Annual ASN World Convention 2002 “Peoples, Nations, and States: A Cross-Disciplinary Convention”. Harriman Institute, Columbia University, New York, April 13, 2002
4. A. P. Cohen, The symbolic construction of community (Chichester: E. Horwood; London; New York: Tavistock Publications, 1985)
5. J.A. Aho, This thing of darkness: a sociology of the enemy (Seattle, 1994).
6. J.A. Aho, This thing of darkness; J.D. Frank, Sanity and survival: Psychological aspects of war and peace (New York: Random House, 1967; Vilho Harle, The enemy with a thousand faces; S. Keen, Faces of the enemy: reflections of the hostile imagination (San Francisco, 1986); R.W. Rieber, R.J. Kelly, “Substance and Shadow: Images of the Enemy”, in R.W. Rieber, ed., Psychology of war and peace: the image of the enemy (New York, 1991).
7. B. Hellman, Poets of Hope and Despair: The Russian Symbolysts in War and Revolution (1914-1918). Helsinki, 1995, p. 98.
8. Эрн В. Ф. Меч и крест // Эрн В.Ф. Сочинения. М., 1991. С. 297.
9. Эрн В.Ф. Время славянофильствует. Лекция первая // Соч. С. 372.
10. Хеллман Б. Когда время славянофильствовало: Русские философы и первая мировая война // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia. Проблемы истории русской литературы начала XX века. Helsinki, 1989. С. 218.
11. Эрн В.Ф. Время славянофильствует, с. 381
12. Эрн В.Ф. Время славянофильствует, с. 373.
13. Эрн В.Ф. Время славянофильствует, с. 382.
14. Эрн В.Ф. Время славянофильствует, с. 381, 383 – именно в эту Европу помещают Польшу (Эрн В.Ф. Россия и Польша // Новое Звено. 1915. № 9-10. С. 19-21).
15. Например: “Во-первых, Восток в этом столкновении олицетворяется вовсе не нами, а, скорее, императором Вильгельмом, поднявшим зеленое знамя пророка; во-вторых, под тем же знаменем бок обок с нами сражаются целых три западных державы”. Трубецкой Е.Н. Война и мировая задача России // Трубецкой Е.Н. Смысл жизни. М., 1994. С. 374.
16. Рябов О.В. Российско-германские отношения в русской и немецкой историософии: Гендерный аспект // Genderforschung in der Slawistik. Beitrage der Konferenz Gender – Sprache – Kommunikation – Kultur. 28.4.-1.5.2001. Institut fur Slawistik – Friedrich Schiller-Universitat Jena / Hrsg. v. Leeuwen-Turnovcova J. van, Wullenweber K., Doleschal U., Schindler F. Wien-Munchen, 2002. S. 321-332. (Wiener Slawistischer Almanach; Sbd. 55); John C. Powys, The War and Culture: A reply to professor Muensterberg (New York., 1914); Ch.Roetter, The art of psychological warfare, 1914-1945 (New York: Stein and Day 1974), p. 46-47. Иной раз русские авторы используют оппозицию “Запад – Восток” для репрезентаций русско-германского противостояния в более традиционной манере. Так, Ф. Сологуб полагает, что духовность, мистицизм и религиозность Востока в наибольшей степени воплощены в России, тогда как материализм, “культ вещей” Запада – в Германии. (B.Hellman, Poets of Hope and Despair, p. 95). Любопытно, что в этом случае западные союзники парадоксальным образом также подвергались ориентализации. Так, по мнению В. Иванова, союз Англии и России совершенно неизбежен еще и потому, что две эти европейские державы теснейшим образом связаны с Востоком, с его древней мудростью, с его мистическими откровениями. (Иванов В.И. Россия, Англия и Азия // Иванов В.И. Родное и вселенское. М., 1994. С. 380).
17. Историческая летопись // Исторический вестник. 1914. № 9. С. 23.
18. Говоря о конфессиональных отличиях польской культуры от русской, Н. Бердяев пишет, что германский протестантизм менее отталкивал русского человека, и это было настоящим несчастьем для судьбы России (Бердяев Н.А. Судьба России: Опыты по психологии войны и национальности. М., 1990. С. 163).
19. Иванов В.И. Славянская мировщина // Иванов В.И. Собр. соч. В 4 т. Брюссель, 1987. С. 655.
20. Скажем, нередкими были суждения о том, что почти все свои национальные прегрешения Россия получила от Германии (Хеллман Б. Когда время славянофильствовало, с. 226).
21. Трубецкой Е.Н. Смысл войны // Трубецкой Е.Н. Смысл жизни, с. 354.
22. Показательно, что если в Высочайшем манифесте о войне речь шла еще о “России единой по вере и крови со славянскими народами” (Историческая летопись // Исторический вестник. 1914. № 8. С. 22), то уже в Манифесте о войне с Австро-Венгрией (8 августа 1914 года) говорилось: “…Против России и всего славянства ополчились обе могущественные державы немецкие” (Историческая летопись // Исторический вестник. 1914. № 9. С. 18).
23. Соответствующую оценку получает позиция Болгарии: “Рожденная из русской крови, пролитой за освобождение славянских народов, Болгария изменила славянству и подняла оружие против матери – России в союзе с нашими историческими врагами” (Болгарское предательство (политическое обозрение) // Нива. 1915. №. 39. С. 20).
24. Хотя не была исключением и интерпретация “пороков германизма” лишь как “дурной модальности” немецкой культуры (Хеллман Б. Когда время славянофильствовало, с. 219).
25. Меньшиков М.О. Золотое сердце // Меньшиков М.О. Письма к русской нации. М., 1999. С. 497; Розанов В.В. Война 1914 года. Петроград, 1915, с. 86-87.
26. Например, в известном обращении Верховного Главнокомандующего вел. кн. Николая Николаевича о Польше (август 1914 г.) говорится: “С открытым сердцем, с братски протянутой рукой идет вам навстречу великая Россия. Она верит, что не заржавел меч, разивший врага при Грюнвальде”. (См.: Петрищев А. Хроника внутренней жизни // Русское богатство. 1914. № 9. С. 283).
27. С. Cohn, “Wars, Wimps, and Women: Talking Gender and Thinking War”, in M.Cooke, A.Woollacott, eds., Gendering War Talk (Princeton. N.J.: Princeton University Press, 1993), p. 228.
28. P.Bourdieu, Masculine domination (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2001); P.Bourdieu, Practical reason: On the theory of action (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1998).
29. См.: Yuval-Davis N. Gender and Nation. London; Thousand Oaks, Calif.: Sage Publications, 1997.
30. Blom I. Gender and Nation in International Comparison // Gendered Nations: Nationalisms and Gender Order in the Long Nineteenth Century. Ed. I. Blom, K. Hagemann, C.Hall. Oxford; New York: Berg, 2000.
31. Рябов О.В. “Матушка-Русь”.
32. Гройс Б. Поиск русской национальной идентичности // Вопросы философии. 1992. № 1.
33. Said E. Orientalism. N. Y., 1978.
34. Булгаков С.Н. Война и русское самосознание: (Публичная лекция). М., 1915. С. 16.
35. G.L. Mosse, Nationalism and Sexuality: Middle-Class Morality and Sexual Norms in Modern Europe (London, 1985), p. 86.
36. Иванов В.И. Духовный лик славянства // Собр. соч.: В 4 т. Брюссель, 1987. Т. 4. С. 688.
37. Иванов В.И. Духовный лик славянства, с. 670.
38. Меньшиков М.О. Вечно-женственное // Меньшиков М.О. Письма к русской нации, с. 516.
39. “Для Германии нет ничего выше меча, выше грубой физической силы, – сам Бог есть сила для них, а не правда <…> Для России же меч – служение, а над мечом как святыня – крест, и сила сильна не силой, а правдой и только правдой” (Эрн В. Ф. Меч и крест, с. 298).
40. Бердяев Н.А. Судьба России, с. 233-234.
41. Франк С.Л. Сила и право // Русская мысль. 1916. №. 1. С.7.
42. Франк С.Л. Сила и право, с. 6.
43. Иванов В.И. Легион и соборность // Иванов В.И. Родное и вселенское, с. 97.
44. Иванов В.И. Легион и соборность, с. 96.
45. Иванов В.И. Легион и соборность, с. 98.
46. См.: Рябов О.В. “Матушка-Русь”. В. Эрн так иллюстрирует нравственный смысл российско-германского противостояния: в борьбе с гордыней германской воли Россия должна “смиренно склониться перед промыслом, вызывающим ее на великую историческую деятельность, и Ангелу-благовестителю всей силой и всем разумением своим ответить: – “Се раба Господня, да будет мне по слову Твоему!”" (Эрн В.Ф. Меч и крест, с. 303).
47. “Польская душа – аристократична и индивидуалистична до болезненности, в ней так сильно не только чувство чести, связанное с рыцарской культурой, но и дурной гонор. <…> В складе польской души русских… отталкивает чувство превосходства и презрения, от которых несвободны поляки. Полякам всегда недоставало чувства равенства душ человеческих перед Богом, братства во Христе, связанное с признанием бесконечной ценности каждой человеческой души”. (Бердяев Н.А. Судьба России, с. 163-164).
48. Эрн В.Ф. Меч и крест, с. 317.
49. См., напр.: Меньшиков М.О. Души народов // Меньшиков М. О. Письма к русской нации. М, 1999, с. 506; Эрн В.Ф. Меч и крест, с. 328. Эта “инфернализация” германизма заметна и в статье В. Иванова “Легион и соборность”, где первый термин, означающий “механически организованное скопление атомов, возникших из распыления единой злой силы”, характеризует германский способ социальной организации, второй же – славянский, в частности, русский и польский; рассуждая о “славянстве грядущем, свободном и благодатно воссоединенном”, автор пророчествует: “…Мы соберемся в истинной соборности и ею восставим в мире свое вселенское слово” (Иванов В.И. Легион и соборность. с. 100 – 101).
50. Так и была озаглавлена одна из газетных статей – “Христиане ли немцы?” (Сенявская Е. С. Образ врага в сознании участников первой мировой войны // Вопросы истории. 1997. № 3. С. 140-141).
51. Франк С. Л. О духовной сущности Германии // Русская мысль. 1915. № 10. С. 17.
52. Иванов В.И. Духовный лик славянства, с. 688, 671.
53. Бердяев Н.А. Судьба России, с. 165.
54. Трубецкой Е.Н. Война и мировая задача России // Трубецкой Е. Н. Смысл жизни. М., 1994, с. 380-381.
55. B.Hellman, Poets of Hope and Despair, p. 135.
56. Е.В. Русские государи на поле брани // Илья Муромец. 1916. № 2. С. 5
57. Меньшиков М.О. Вечно женственное, с. 515.
58 Эрн В. Ф. Меч и крест, с. 325. По оценке В. Иванова, немцы, в отличие от славян, оторваны от живой души земли и не мечтают о Вечной Женственности и Софии-Премудрости Божией (B.Hellman, Poets of Hope and Despair, p. 88).
59. Эрн В.Ф. Меч и крест, с. 337
60. Эрн В.Ф. Меч и крест, с. 335-336.
61. Рябов О.В. “Матушка-Русь”.
62. H.F. Jahn, Patriotic Culture in Russia during World War I. (Ithaca: Cornell University Press, 1995), p. 24-29.
63. Рябов О.В. “Матушка-Русь”.
64. Эрн В.Ф. Меч и крест, c. 335-336.
65. Например, Розанов В.В. Война 1914 года, с. 62-65.
66. Например, в журнале “Нива” периодически публикуются фоторепортажи под рубрикой “В разоренной Польше”.
67. Причем, по оценке В.Я. Брюсова, это насилие над женщинами осуществляется немцами “систематически” и “механистически” (см.: B.Hellman, Poets of Hope and Despair, p. 106).
68. См.: Хеллман Б. Когда время славянофильствовало, с. 221.
69. В связи с этим представляет интерес лубок “Согласие”, на котором страны Антанты изображены в облике трех женщин: Вера символизирует Россию, Надежда – Англию и Любовь – Францию. (Илл. 1).
70. S.H.Ross, Propaganda for war: how the United States was conditioned to fight the Great War of 1914-1918 (Jefferson, N.C.: McFarland, 1996), p. 21. Большую известность приобрел американский плакат “Помни Бельгию”. (Илл. 2). Пропаганда стран Антанты много писала о “зверствах германской армии”, активно экcплуатируя образ немецкого воина-насильника S.R.Grayzel, Women’s identities at war. Немецкая пропаганда, в свою очередь, обвиняет тех же русских казаков в изнасилованиях женщин E. Mueller-Meiningen, “Who are the Huns?”; the law of nations and its breakers (Berlin, G. Reimer; New York, G.E. Stechert, 1915).
71. Например: Розанов В.В. Война 1914 года; Чуковский К. Англичане // Нива. 1915. № 16. С. 313-315. См. также: Хеллман Б. Когда время славянофильствовало; B. Hellman, Poets of Hope and Despair; H.F. Jahn, Patriotic Culture in Russia, p.163-165.
72. “…Немецкое вторжение, как в Бельгию, так и в Польшу внесло с собою… царство распущенного насилия и дикого разбоя” (Отклики войны: Война и русско-польские отношения (Вопросы внутренней жизни) // Нива. 1914. № 34. С. 3).
73. Например: “Русская Бельгия, своей израненной грудью защищающая Россию…” (Ледницкий А.Р. Война и Польша // Русская мысль. 1915. № 6. С. 130).
74. О различных способах “символического насилия” над Врагом в гендерном дискурсе см.: J.S. Goldstein, War and gender: how gender shapes the war system and vice versa (Cambridge: Cambridge University Press, 2001), pp. 356-362.
75. См.: Рябов О.В. “Матушка-Русь”.
76. Riabov Oleg. “Mother Russia” and Constructing the Images of Enemy.
77. Например, в лубке: Славенсон В. Война и лубок // Исторический вестник. 1915. № 8. С. 100.
78. Например: Орешников П. Польше // Нива. 1915. № 16. С. 311;
79. Например: Нива. 1915. № 7. С. 135.
80. Например, Павлов Г. Танго // Нива. 1915. № 28. С. 542-547. Павлов Г. “Мадонна” // Нива. 1915. № 47-48.
81. Павлов Г. “Мадонна”, с. 899.
82. В связи с этим представляет интерес материал из журнала “Нива”, в котором помещена иллюстрация картины М. Пиотровского “Королева Ванда” со следующим комментарием: “Королева Ванда – дочь польского короля Крака, основавшего Краков… отказалась выйти замуж за немецкого князя Ридигера, приславшего к ней послов с предложением своей тевтонской руки. Разгневанный отказом Ридигер пошел на Краков походом, но немецкие войска, увидев красавицу Ванду, шедшую впереди войска, обратились в бегство. Ридигер в отчаянии бросился на свой меч, а Ванда, исполняя данный ей обет пожертвовать жизнью за победу, бросилась в Вислу <…> В настоящее время поэтичный образ королевы Ванды воскрес в душе поляков, сражающихся вместе с нами против вековечного врага, снова попытавшегося привлечь к себе сердце народа королевы Ванды” (Нива. 1915. № 2. С. 35). Илл. 3.
83. Мирский Б. Казак из Техаса // Нива. 1915. № 5. С. 85-88.
84. Connell R. W. The Men and the Boys. Berkeley: University of California Press, 2000.
85. K. Petrone, “Family, Masculinity, and Heroism in Russian War Posters of the First World War”// B. Melman, ed., Borderlines: Genders and Identities in War and Peace. New York, 1998. p. 175.
86. Межевых И. Клуб чудо-богатырей. // Нива. 1915. № 17. С. 328-330.
87. Хотя поведение двух армий, разумеется, различно: Свои – это “богобоязненная славянская душа”, Чужие – “осквернители святынь”, движимые “сатанинской злобой” (Н-нъ С. Мы и Они // Нива. 1914. № 49. С. 946).
88. В этом смысле показательны слова одной из песен сибирских казаков – “Израненной Польше несем мы свободу” (Ледницкий А. Война и Польша, С. 129).
89. Хеллман Б. Когда время славянофильствовало, с. 224 прим.
90. Бердяев Н.А. Судьба России, с. 165.
91. Иванов В.И. Польский мессианизм, как живая сила // Иванов В.И. Собр. соч., т. 4. С. 661. См также: Дудек А. Польская душа и русская идея в творчестве Вячеслава Иванова // Поляки и русские: Взаимопонимание и взаимонепонимание. М., 2000. С. 167. Приведем и слова другого русского автора, написанные позже исследуемых событий и, тем не менее, отражающие, вероятно, определенную тенденцию, которая заслуживает дальнейшего изучения: “В Варшаве как бы сконцентрирована душа Польши: женственная, легкомысленная, вдоволь отважная и вдоволь суетная, падкая на славу, на стихи и пирожные… Кто же скажет, что у этой женщины мало поклонников?..” (Эренбург И. В Польше // Собр. соч.: В 8 т. М., 1991. Т. 4. С. 111).
92. Война и Государственная Дума // Нива 1915. № 7. С. 123-124.
93. Коринфский А. Изгнанники войны // Нива. 1915. № 36. С. 677.
94. Отклики войны: Война и русско-польские отношения (Вопросы внутренней жизни) // Нива. 1914. № 34. С. 3.

]]> http://riabov.wordpress.com/2003/08/25/polacy-i-russkie/feed/ 0 60.052210 30.350710 60.052210 30.350710 Riabov